Глава 20
— А я предупреждала тебя, предупреждала! — ворчит Анька, отпаивая меня горячим чаем с мятой. — Это порода такая буржуйская — хорошего не жди.
Детально рассказывать очень не хотелось, но в общих чертах причину побега выложить всё-таки пришлось, и вот уже битых четыре часа сижу и слушаю, какая я всё-таки дура, что пошла на это всё. И ведь реально чувствую себя дурой! Хорошо же жилось, спокойно, но нет, потянуло на сомнительные авантюры.
Пока торчала здесь, погода как-то резко испортилась: заходящие солнце скрылось за серыми ватными тучами, поднялся сильный порывистый ветер.
А вот и первые тяжёлые капли дождя по стеклу..
Дома хорошо, уютно: в любимой пижаме с заячьими ушами на капюшоне и пушистых тапках. Завтра же заберу вещи из дома Милохина и подам на развод. Пусть катится со своими миллионами! В жизни полной вещей, имеющих бóльшую ценность, например, дружба, учёба, Джон, да тот же сладкий чай с мятой. Смазливые мажоры в этот список не входят.
Неожиданно раздался звонок в дверь: мы с Цветковой резко замолчали и уставились друг на друга.
— Ты кого-то ждёшь? — спрашиваю зачем-то шепотом.
Анька отрицательно машет головой и спохватывается:
— Может, соседка? Вдруг потоп! Хотя отопительный сезон закончился, батареи не текут… Ты на всякий сбегай глянь на кухню под раковину, мало ли — сифон прорвало, а я пойду выясню кого же там принесло.
Послушно плетусь на кухню и, открыв дверцу моечного шкафа, убеждаюсь, что всё сухо. Вечно Анька на пустом месте панику разводит. Собираюсь уже выйти и тоже посмотреть, что за названные гости в такую погоду без приглашения шастают, как меня увлекают голоса из коридора:
— Домой езжай, она видеть тебя не хочет! Давай-давай! Эй, я кому говорю? Пустому месту?
— Не вынуждай меня идти на таран, мелкая, — шутливо изрекает Милохин и слышу уверенные шаги по линолеуму. Следом доносятся мелкие семенящие.
— Ты меня не понял? Я могу и полицию вызвать! Между прочим, это незаконное проникновение в чужой дом. Я тебя не пускала!
Милохин раскрывает дверь кухни и застаёт меня на коленях возле открытой дверцы мойки.
Волосы мокрые, как и кожаная куртка, на лице блестят капли дождя.
— Вот, подружка уже в мусорном ведре ковыряется, а ты не даёшь ей денег заработать. И не стыдно тебе, Цветочкина?
Явился не запылился.
От подобного спича по-хорошему бы встать и дать увесистую затрещину. Быстрым взглядом оцениваю возможности противника: на ногах стоит уверенно, язык не заплетается — неужели протрезвел?
— Чего припёрся? — поднимаюсь на ноги и как сварливая жена упираю руки в бока.
— Если что — я его не пускала! — пищит из-за его спины Цветкова. — Если хочешь, давай я Семёнычу позвоню, — и уточняет Милохину: — Между прочим, это наш участковый.
— Подожди Семёнычу, успеется, — перевожу грозный взгляд на горе-мужа: — Так чего надо? Мы тут сильно заняты, вообще-то. Вот… чай пьём.
— Классные тапки.
Кошусь на свои пушистики с кроличьей мордой, но стараюсь держать лицо.
— Говори и проваливай.
— Пойдём, там поболтаем, — кивает на единственную жилую комнату, но я даже с места не сдвигаюсь.
— У меня от Цветковой секретов нет, мы с ней считай как сёстры. Семья, — специально давлю на последнее слово. Пусть ему стыдно станет, если он знает, конечно, что такое стыд.
— Вот-вот. И обувь сними! — влезает на правах хозяйки Анька и
Милохину на удивление послушно скидывает кроссовки.
— Идём, — и выходит из кухни. Сказал таким тоном, что спорить с ним сразу же перехотелось.
— Если что — кричи! Я тут за стеной буду, — предупреждает Цветкова и для верности достаёт из подставки огромный половник.
Не слишком охотно следую на ним в нашу с Анькой спальню, тире гостиную, тире кабинет. Даня уже сидит на моём сложенном диване и, с нтересом осматриваясь по сторонам, изучает полки с милыми сердцу безделушками, оклеенное сердечками зеркало, мягкие игрушки.
Там, на Рубиновой, он смотрится, как бы это выразиться — ко двору, здесь же, в нашей с Анькой крошечной комнатке он словно инопланетный пришелец. Модные джинсы, дорогая стрижка, терпкий мужской аромат уверенного в себе альфы.
— Ну чё, круто у вас тут.
— Насмехаться пришёл? Ну-ну, давай, селфи на фоне ковра сделай и подпиши: так живёт пролетариат. И локацию не забудь.
— Вообще-то, я серьёзно. Мило. Уютненько.
Снова этот обезоруживающий тон земного человека. Вот умеет он в пол оборота перевести стрелки на меня, так, что уже я чувствую себя виноватой. А вообще-то, это он мне первый нагрубил и, можно сказать, из дома выставил.
— Ну и чего ты убежала? — лицо озаряет неуместно тёплая улыбка.
Не сметь таять! Нападай.
— А что я там у вас забыла? Ты, мама, папа — чудесное семейство. Не хочу мешать вашей идиллии.
— Я и отец да, а вот с мамой неувязочка, — нарочито равнодушно бросает он.
— В каком это смысле? — уточняю, будучи уверенная, что он снова начнёт плести какую-нибудь чушь или отшутится. Но он не шутит и даже больше не улыбается, и меня озаряет ужасная догадка: — Она что…
— Не-ет, она жива и очень даже здорова. Живёт в Турции. С другим мужиком, которого встретила пару лет назад отдыхая на курорте, — он старается говорить спокойно, но я вижу, каким холодным стал его взгляд, как от напряжения заирали желваки.
Я зависла, не зная, что на это сказать. Оказывается, идеальному семейству небожителей не чужды проблемы нас — простых смертных.
— Ну а чего ты так смотришь? Это жизнь. Такое сплошь и рядом, и пока тебя это не коснётся, кажется, что это в других семьях такое случается — несчастливых, но твоя-то семья не такая. И дом полная чаша, и прочая муть, — он привычно смахивает со лба чёлку и снимает куртку, оставаясь в чёрной стильной рубашке. — Встретила турка, — горькая усмешка, — без памяти влюбилась. Сначала покаталась туда-сюда под разными предлогами — выдуманными, разумеется, и вот после последней “командировки” осталась там, строить своё новое счастье. А сегодня утром заказным письмом от адвоката пришли бумаги о разводе. Финита ля комедия, лапуль. Захэппиэндилась сказочка.
Осторожно сажусь рядом и теперь уже точно чувствую себя кругом виноватой.
— Извини, я правда не знала…
— А никто не знает. Ситуация щекотливая, вывод о моей матери напрашивается сам собой. Она всегда такая была: вечно в разъездах, делах, важных встречах, если ты понимаешь, о чём я. Кажется, она порой забывала, что у неё муж есть, а сын тем более, — снова грустно усмехается и переводит взгляд с цветастого ковра под ногами на меня:
— Хотя тебе не понять, у тебя-то точно в семье всё ништяк: мамка, папка, бабуля, поди. Домашняя выпечка.
— Ну почему, мои родители тоже в разводе, отец уже давно снова женат. Он, как и твоя мама, тоже частенько задерживался в командировках. Так что у нас не только штамп общий, Милохин.
— Выходит, так, — и улыбается: — Интересно.
— Что именно?
— Вообще-то, мы с тобой женаты, а узнаём друг друга только сейчас.
— Фиктивно женаты, — зачем-то поправляю.
— Да-да — три куска, месяц, я помню, — он замолкает и мне почему-то кажется, что впервые за всё время он задумывается о том, что действительно происходит и, судя по напряжённому выражению лица, мысли его не слишком радуют.
Дождь бешено молотит по стеклу, мы сидим рядом на диване, делимся наболевшим и как-то это всё непозволительно интимно…
— Короче, извини, что нагрубил. Признаваться в том, что твоя жизнь не так безупречна, как кажется — это не слишком приятно. А уж адюльтеры матери совсем не то, чем перед пацанами козырнуть хочется.
— Да ладно, что уж там, проехали, — машу рукой, испытывая неудобство и какую-то неуместную тоску. По чему, о ком, зачем — ответа у меня пока нет.
Может, это щемящее чувство неожиданного сближения, которое совсем в мои планы не входило, может, просто унылая погода, а может, этот потемневший взгляд напротив и удивительно яркие губы, парня, который мой муж, но не мой.
Стоп. Мне кажется или его лицо стало ближе?
Точно, оно надвигается на меня — стремительно и беспощадно. Безумный хоровод: небесные глаза, приоткрытые губы и этот пьянящий аромат дерзости и адреналина…
Я не должна его целовать, у меня есть Джон!
Отважный Джон, который сейчас, в эту самую минуту покоряет вершину снежных Альп, рискует жизнью, а я не только вышла замуж у него за спиной, но и к своему огромному стыду жду, когда Милохин меня поцелует… А если он меня поцелует, я знаю, что поцелую его в ответ…
Да, потом я буду корить себя и обзывать последними словами. Возможно, не выдержав мук совести мне придётся покинуть страну, или уйти в монастырь, или продать мелочную душонку дьяволу, но эти губы, они такие мягкие… Я знаю. Я чувствовала их вкус. Совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы прокручивать тот момент в мыслях до самого вечера…
Горячее дыхание касается щеки, утопая в предвкушении я закрываю глаза и… тут за стеной раздаётся крик Цветковой. А через пару секунд в комнату без стука врывается сама Анька.
— Юлька! Накаркали! В кухне сифон прорвало, я посуду мыла и не видела, пока вот, — приподнимает ногу в мокром тапке и мы с Милохиным одновременно подскакиваем с кровати и бежим на кухню.
— Есть инструменты какие-нибудь? — подворачивая на ходу рукава рубашки бросает Даня и смело шагает в лужу.
— Ага, сейчас посмотрю! — Анька хватает табуретку и несётся к антресоли, я сдёргиваю с крючка вафельное полотенце и принимаюсь торопливо вытирать воду, выжимая тряпку в полупустое мусорное ведро.
— Ю-ю-юль, картошку помешай! — кричит из прихожей Цветкова.
Замечаю, что на плите жарится картошка, бросаю потоп и бегу спасать Анькин ужин, Милохин перехватывает полотенце и принимается вытирать дальше последствия бедствия.
Спустя полчаса мы, по уши мокрые, но довольные, жадно поедаем спасённую картошку, закусывая сырыми сосисками и хрустящими маринованными огурцами. И, признаться, такой вкусноты я в жизни своей никогда не ела. Судя по довольному лицу Дани — он тоже.
Цветкова где-то откопала заныканные ещё с её дня рождения остатки домашней сливовой наливки и наш вечер заиграл новыми красками.
Но, конечно же, по классике жанра идиллию нарушает звонок в дверь, перемежаемый требовательным стуком.
— Кла-авдия Петро-овна, — произносим в один голос с Анькой и предвкушаем истеричные вопли соседки снизу. Всё-таки протекло.
Цветкова подрывается и бежит открывать, за стеной доносятся её сбивчивые извинения и недовольное причитание соседки, что она вернулась от дочери, а тут потоп, а у неё пенсия десять двести, а обои стоят дорого, а рабсила ещё дороже, ведь сама она никак, ведь у неё радикулит.
— Ты куда это? — шиплю в спину Милохину, но тот выкидывает вперёд ладонь:
— Спокуха, лапуля, я сейчас всё устрою.
Через тридцать секунд в кухню возвращается взвинченная Анька и мы пытаемся послушать, о чём они там беседуют, но слышим лишь обрывки фраз старухи что-то там о Киркорове и чае с баранками. О потопе ни слова. Что за…?
Спустя пять минут доносится хлопок двери, на кухню возвращается довольный Милохин и снова с жадностью приступает к еде.
— Ну чего? — вопрошаем мы с Анькой, даже вперёд подались.
— Всё нормально, конфликт исчерпан, бабушка довольна — в этом месяце её пенсия пополнилась ещё на десять тысяч, — хрустит огурцом Даня, собирая вилкой остатки картошки.
— А при чём тут Киркоров? — недоумевает Цветкова и, кстати, я недоумеваю вместе с ней.
— А, — машет рукой, — она сказала, что я на Киркорова молодого похож. Жесть. Ну я открыл ей тайну, что Киркоров мой дядя.
— Серьё-ёзно? — Анька даже рот от удивления раскрыла. Вместо ответа мы с Милохиным зашлись в приступе истерического смеха.
Ещё через час мы стоим с ним в коридоре упакованные в жёлтые дождевики, которые на нас зачем-то натянула Цветкова. У Дани в руках банка маринованных огурцов.
— Стойте! Забыла! — выкрикивает Анька и, всплеснув ладошками, бежит на кухню. Раздаётся хлопок холодильника, торопливый топот ног обратно. — Вот, держи, — пихает Милохину бутылку с какой-то коричневой жижей. — Это тебе, от простуды настойка элеутерококка. Какие-то вы хиленькие оба. Надо мёд есть и чай пить с шиповником.
— Кажется, такси подъехало, — спасает положение Милохин, и я дико ему благодарна: лекции о том, как поддержать иммунитет я сегодня точно не выдержу. Слишком получился день насыщенным на события.
В такси мы едем молча, мерно покачиваясь и слушая заунывный шансон. В какой-то момент голова Дани падает мне на плечо и я понимаю, что он спит. Так и сижу до самого дома, не шевелясь. Вдыхая от его волос аромат ментолового шампуня, гуччи и ещё чего-то такого, особенного…
Когда белая Нексия довозит нас к Рубиновой, уже полночь. Дождь давно закончился и дождевики смотрятся на нас нелепо, но кому есть дело до дождевиков, когда душу распирает что-то гораздо более важное, что-то такое, о чём не скажешь вслух, потому что пока непонятно, как обличить это в слова.
Гостиная пуста, из спальни Вячеслава Филипповича доносится оглушительный храп. Мы устало вваливаемся в свою комнату, принимаем по очереди душ и расходимся по спальным местам: я, крошечная, на огромную кровать, он, огромный, на крошечную софу.
Накрывшись по самую шею одеялом и проваливаясь в сон понимаю, как много мне хочется сказать, но в то же время говорить не хочется. Может, только кроме:
— Спокойной ночи, — шепчу в пустоту и слышу ответное:
— Спокойной.
Минуту раздумываю, задать ли мне ещё один вопрос, и, понимая, что не усну, пока не узнаю ответ, снова шепчу:
— Малиновский, а ты зачем вчера свет вырубил? Чтобы я с Джоном не смогла договорить?
Хотела ли я услышать ответ “да”? Возможно. Но вместо этого услышала протяжный, старательно изображённый храп.
Впрочем, есть вопросы, ответы на которые получать совсем не обязательно.
Ночью мне снится всё ещё взбирающийся на вершину Джон, жареная картошка и алые губы Милохина, целующие Клавдию Петровну с лицом Филиппа Киркорова.