Раздел 2: Глава 1
1
Когда Василь проснулся, в хате еще все спали. Но как только он завозился, отыскивая впотьмах одежду, лапти, мать вскочила, начала хлопотать у печи. Лучина от уголька, выкопанного в золе, разгоралась неохотно, и Василь вышел во двор, не дождавшись, когда огонь осветит хату.
На крыльце он почти захлебнулся от необычайно чистого, холодного воздуха. Было не так темно, как осенними ночами, а сумеречно, ц в этой сумеречности бросалась в глаза непривычная, праздничная белизна вокруг, чистота. Эта чистота веселила, как бы обещала радость: Василь почувствовал прилив необычайной, беззаботной бодрости. Он уже готов был резво, будто выпущенный на волю жеребенок, соскочить с крыльца, как вдруг внутри заныла тревога, замутила чистоту праздничного настроения воспоминанием: Ганна идет с Глушаковым Евхимом... Евхим наклонился к ней, что-то сказал, Ганна засмеялась... Он, Василь, за осокорем, с торбой...
Василь тихо ступил на снег, медленно, по-хозяйски, двинулся к хлеву. Гуз, услышав его шаги, заржал, дунул в лицо теплом. Василь почесал ему за ухом, ощупью пробрался в угол, принес охапку сена. Когда Гуз потянулся к сену, захрустел им, Василь, подобревший, ласковый, постоял рядом, слушая знакомое хрупанье, наслаждаясь родным запахом хлева.
Эти дорогие сердцу картины, домашние хлопоты глушили тоску по Ганне, возвращали хоть и не беззаботную уже, осторожную радость. Да и как можно было остаться равнодушным, ведь исполнилось-таки его желание: снова он тут, в родном тепле, в своем хозяйстве, на воле. Вчера, когда он пришел домой, все это казалось как бы ненастоящим, теперь же радость была более ощутимой и словно более прочной...
Под поветью снега почти не было - ветер дул с другой стороны, - и земля тут темнела, как на болоте. Он подтянул телегу к стене, выдвинул из угла сани, вставил в петли оглобли. Когда закручивал оглобли, петли трещали так, что казалось, вот-вот лопнут. "Совсем рассохлись за лето. Скрипят, словно не хотят служить..."
Он вспомнил вчерашнюю жалобу матери на то, что нечем топить печь, и глянул в угол, где складывали дрова: там и правда лежало всего несколько палок да толстый, суковатый сосновый пень, обколотый с боков. На этом пне было много отметин от топора, - видно, мать или дед пробовали расколоть, но не могли справиться с ним.
"Надо за дровами съездить!" - озабоченно подумал он.
Василь намеревался уже вернуться в хату, взять топор, но пересилило другое желание: посмотреть гумно. Открыв калитку, он нетерпеливо зашагал белой тропинкой к пригуменью. В утреннем полумраке увидел темные очертанья гумен, тянувшихся молчаливым, хмурым рядом, и снова ожила тревога, - будто опять вернулась та страшная ночь. На миг он даже притаился, - не слышно ли шагов сзади, прикосновения обреза? Все же холодноватый, какой-то особенно свежий запах соломы, громкий скрип послушных гуменных ворот не остались без внимания, встревоженная душа отозвалась на эти родные запахи и звуки тихой, затаенной радостью.
Он не закрыл ворот, и в сером утреннем свете обозначились подметенный ток с горкой мякины в углу, снопы в одном засторонке и солома в другом. Необмолоченных снопов было уже меньше, чем тогда, когда он молотил в последний раз:
мать с дедом работали тут без него. Василь сбросил и разостлал несколько снопов, нащупал повешенный на сохе цеп, размахнулся, весело ударил билом по колосьям. Давнымдавно не ощущал он в руках, во всем теле такой радостной силы, - конца, меры, казалось, не было ей, даже удивительно, сколько накопилось ее за то время, пока он сидел в юровичской милицейской камере. Как изголодавшийся по куску хлеба, Василь вцепился в отшлифованное цевье, удивляясь легкости его, ударил раз, другой, взмахивал цепом и бил, бил без конца. Одно было плохо: темновато в гумне, приходилось бить наугад. Хочешь не хочешь, а надо было снова вешать цеп на соху. К тому же вспомнилось, что под поветью лежит нерасколотый пень: матери, видно, нечем растопить печь...
Он не выдержал, еще немного помахал цепом, как кнутом, просто так, для забавы. Снова вышел на белую тропку, чувствуя неуемную силу в теле, повеселевший. Под поветью яростно набросился с топором на смолистый пень, бил по пню и пнем по колоде так, что даже в жар бросило. Кинул свитку на сани, колол в одной рубашке, разламывал пень до тех пор, пока не остались от него кривули да щепки.
Вскоре он уже шел с деревянной бадьей к колодцу, находившемуся на границе его и дядьки Даметика усадеб. Надо было напоить коня. Бадью на крючок очепа Василь не повесил, а кинул, крючок не стал закреплять - и так не сорвется, не потонет. Во всем, что ни делал теперь, Василь будто хотел показать свою ловкость, хватку.
Вытягивая бадью из колодца, откуда знакомо пахло мохом, трухлявым, мокрым деревом и водой, он услышал, что от соседнего двора кто-то подходит, и оглянулся. Это был не Даметик, шел плечистый молодой человек, рябой, в военной одежде и зимней шапке с острым верхом.
- А, арестант явился! - поздоровался он, как показалось Василю, с насмешкой. Василь заметил мельком: у того, кто подходил, от ботинок до самых колен накручены черные обмотки, и ноги его похожи на грачиные.
"Надел ботинки - и форсит!" - с осуждением подумал Василь. Он не столько узнал, сколько догадался, что рябой военный - Миканор, сын Даметика, на днях вернувшийся со службы. Мать вчера среди других сельских новостей помянула и эту.
"Арестант! Ну, и - арестант! А тебе какое собачье дело до этого!" мысленно отозвался на приветствие соседа обиженный Василь. Миканор же, будто и не сказал ничего особенного, удивился:
- Ты чего это волком смотришь?
- А того... лучше быть волком, чем овцой... Чтоб не кусала всякая...
Василь взял за дужку бадью, не глядя на Миканора, отодвинул очеп в сторону, собрался идти.
- Постой! - попробовал задержать Василя Миканор. - Нехорошо так, не по-соседски. Еще и двумя словами не перебросились, а ты уже грызться хочешь...
- А я к другим так, как они ко мне...
И Василь, показывая, что говорить больше не хочет, двинулся с бадьей к хлеву. "Не по-соседски, видишь! А ты со мной - по-соседски? Думает, если ботинки и шапку военную надел, то и обзывать всяким словом волен! Думает, если человек из-под ареста пришел, то и плевать на него можно! .. - Василь погрозил: - Скажи еще раз такое, плюнь! Увидишь".
2
Василь так и затаил бы злость на соседа, отрезал бы себя от него, если бы этой встречей теперешнее их знакомство и закончилось. Но под вечер, когда Василь притащился из лесу с возом дров, мать рассказала ему, что приходил Миканор и просил зайти поговорить. Василь промолчал в ответ, но по тому, как он недовольно мотнул головой, мать догадалась, что приглашение не понравилось сыну.
Мать не стала допытываться, что же произошло между сыном и соседом, знала, что Василь все равно не скажет, - но не удержалась, чтобы и раз и другой не упомянуть о Миканоровой просьбе, намеренно добавляя при этом разные словечки, которые могли бы смягчить сердце сына. Сказала, что Миканор очень хвалил Василя за хозяйственность и просил, чтобы он за что-то не злился на него... Дед поддержал ее: не уважить соседа, не разделить такую радость, как возвращение с военной службы, негоже...
И, однако, Василь пбшел к Миканору неохотно, ради того только, чтобы не обидеть мать и не показать неуважение к соседу. Он решил - посидит немного, поговорит о том о сем, исполнит материнский наказ и вернется...
Василь встретил Миканора во дворе - тот выносил из сеней ушат.
- Заходи. Сейчас приду... - бросил на ходу Миканор.
Он вернулся в хату, стряхивая воду с красных, видимо только что вымытых, рук.
- Вот, брат, за хозяйство берусь... - Миканор вытер руки полотенцем, засмеялся. - Забыл все, что умел. Сначала учиться надо!
- Не говори! - возразила Даметиха, суетившаяся возле печи. - Человек подумает, что и правда! Не слушай его, Василько, смеется он...
- Эге, смеюсь! Хороши смешки! Паренку делать разучился! ..
- Не слушай его, Василько. Умеет, все умеет...
Даметиха стала собирать ужин. Перед тем как сесть за стол, Миканор пригласил и Василя, но тот отказался. Несколько минут потом уговаривала его -присоединиться ко всем Даметиха, однако Василь и на этот раз устоял, сказал, что только сейчас поужинал дома. Даметиковы сели одни.
Наступила тишина: хозяева ужинали, а Василь, с виду серьезный, степенный, стараясь держаться уверенно, пристально рассматривал фотокарточки на стене.
Кроме пожелтевшей от времени карточки, на которой Даметик, молодой и бравый, в страшной, лохматой, как стог, шапке тянулся рядом с кем-то незнакомым, - карточку эту, говорили, старый Даметик привез еще с японской войны, - было тут и несколько Миканоровых фотографий. Из них Василь раньше видел только одну, - Миканор, стриженый, в гимнастерке с широким воротником, был словно чем-то испуган. Василь, увидев этот снимок впервые, удивился: что могло так напугать парня? Теперь рядом с этим снимком было несколько новых - на каждом Миканор с товарищами, все подпоясаны ремнями, в блестящих сапогах, с шашками.
- Это мое отделение... - сказал Миканор, хлебая борщ.
Василь все же чувствовал себя неловко, отчужденно и, рассматривая фотокарточки, ждал только момента, когда можно будет, не рискуя обидеть хозяев, уйти отсюда. Осмотрев карточки раз и второй, он уже намеревался сказать Даметиковым, что пора домой, сделать кое-что по хозяйству, как на дворе послышались шаги, говор. Первым шумно и весело вошел Хоня - "Батько и матка". Он был в рваной свитке и рваной шапке, но и в этом обычном своем одеянии казался прямо франтом: так ловко висела на плечах свитка, так лихо держалась на макушке шапка.
- Вечер добрый в хату! Чтоб жилось и чтоб велось! - сказал он звонко и твердо. - И тебе, Василь, добрый вечер! - добавил он таким тоном, будто они только вчера виделись.
За Хоней появились его приятели - черный, хмурый, как отец, Петро Прокопов и куреневский гармонист Алеша Губатый Петро что-то буркнул под нос и остановился на пороге - широкой спиной почти совсем заслонил Алешу.
- Попали в самый раз! Будто, скажи v ты, знали, что к ужину! воскликнул так же весело Хоня и, не ожидая приглашения, как дома, подошел к лавке и сел - широко, вольно.
Хозяева, как и полагается по обычаю, пригласили парней к столу, но Хоня ответил за всех:
- Спасибо! Не надеялись, что так удачно прибудем, дома заправились картошкой!..
- Поели! - подтвердил и Алеша, примащиваясь возле Хони.
- Поели или не поели, а посидели бы вместе, попробовали бы, чего бог послал... - начала было Даметиха, но муж перебил ее:
- Было бы что пробовать, так небось уговорили бы какнибудь. А то вон рассол один да картошка! Чарка хоть бы где-нибудь завалялась!
- Опоздали! - засмеялся Миканор. - Что было - выпили! ..
- Много ли там ее было! - сказала Даметиха. - Две бутылки всего!..
- Это мы знаем, охотники на горелку нашлись бы! Потому-то и не очень спешили! - Хоня хитро взглянул на Миканора, перевел разговор на другое: Хотим вот Миканора с девками нашими познакомить, - он же, наверное, забыл про них! Да и девки, сказать, прохода не дают: приведи да приведи!
- Эге, возьмите его, Харитонко! - охотно поддержала Даметиха. - Пусть погуляет.
- Только боимся, что он, может, теперь к городским больше приучен! сказал Алеша Губатый, преодолевая робость, видимо стараясь попасть в тон Хоне.
- Там некогда было привыкать! - заявил Миканор.
- А все-таки, наверно, завел какую-нибудь мармазелю? - прицепился Хоня.
- Да нет. Правда, несколько раз гулял по берегу или в парке. И то - с хлопцами, с Морозом, с Киселем...
- Ну да, с Морозом! Рассказывай! Так тебе и поверим!
- С Киселем, говорит, гулял!
- Посмотреть бы на того Киселя!
Василь под эти разговоры, шуточки стал чувствовать себя у Даметиковых свободнее. Уже не хотелось уходить домой, можно было и тут посидеть, послушать; уже почти успокоился, готов был забыть обо всех страхах, как вдруг дверь открылась и в проеме - как злое напоминание, как угроза появилась фигура Грибка. Василь от неожиданности похолодел: больше всего не хотел, боялся встречи с Грибком, и на тебе - лицом к лицу!
Он весь сжался, насторожился в ожидании чего-то недоброго. На миг возникло подозрение - не нарочно ли, не ради ли этой встречи, пригласил его Миканор? Неужто умышленно подстроил все? Но посмотреть на Миканора, проверить подозрение не мог, - не сводя глаз, следил за Грибком.
Ничего страшного как будто не было: Грибок только взглянул на Василя косо и сел на другую лавку. Он ни слова не сказал Василю, но в молчании его сильнее чувствовались неприязнь и упрек. Теперь Василь был словно прикован к стене: если бы и попробовал, не смог бы, кажется, оторваться. Он молча упрекнул себя: дал ведь зарок не ходить ни к кому, не видеться ни с кем, прожил целый день без неприятных встреч. И надо же было прийти сюда!
Он снова услышал в сенях шаги, повел глазами к двери: кого там еще несет?
Вошел Чернушка. Этого еще не хватало тут! Василь, казалось, влип глазами в карточку, но не видел ее, ждал: что будет дальше?
Василь заметил: Чернушка, поздоровавшись, сразу обратил на него внимание, выделил его изо всех.
- И Василь тут! - сказал он, словно обрадовавшись, но Василю от этого легче не стало.
Даметиха отозвалась:
- Зашел по-соседски, спасибо ему!
- Ты не вчера ли вечером прибыл? - не отступал от Василя Чернушка.
- Вчера...
- Вечером? Уже стемнело, как пришел?
- Стемнело... А что?
- Да ничего. Видел я - кто-то в потемках подходил вчера к хате, сказал Чернушка. - Вроде похож на тебя, я аккурат возле хлева был. А сегодня слышу: и в самом деле прибыл... Так я и подумал, что ты...
Василь промолчал.
- Зашел бы. Я тогда ничего не сказал, - не узнал толком. Не поверил, грец его... А то ведь, наверно, ты был!
Василь шевельнул плечом, словно хотел отмахнуться:
- Не-ет...
Разговор, к счастью, пошел о Миканоре. Грибок сказал, что Миканор, чтоб не сглазить, справный с виду, не плохо, видно, на службе было. Миканор засмеялся:
- Да грех сказать, что плохо...
- Отъелся, как бугай! Выгулялся, - похвалил Миканора Хоня.
- Чтоб гулял очень, не сказать. Бывало, после похода, не секрет, иной раз и сам и конь под тобой - как в мыле.
- Когда идешь, нога за ногу цепляется? - захохотал Хоня, а за ним Алеша и Петро.
- Еле дотянешься, бывало. Опять же - если в карауле стоишь. В мороз, на ветру как промерзнешь - так, кажется, душа заходится. Кожух такой до пят тулуп - давали, как на пост идти. Так и тулуп этот не поможет - все равно холод проберет...
- Эге, до печенок доймет!
Старый Даметик начал было говорить: это что, вот в Маньчжурии мороз так мороз, на лету все живое губит, - как в хату ввалилось еще несколько мужикев. Среди них был и Андрей Рудой, аккуратно выбритый, с тоненькими усикамикрылышками огненного цвета, в фасонистой городской шапке, - первый в Куренях политик и оратор.
Рудой подошел последним, поздоровался с Миканором не так, как все, неловко, по-деревенски, а, сняв фасонистую шапку, чинно поклонился. Пожимая руку, поздравил:
- Со счастливым возвращением, Миканор Даметьевич!..
Рады вас, так сказать, видеть снова на нашей куреневской почве...
Мужики не впервые удивлялись деликатности его обхождения, но никто не пробовал подражать ему: не каждому дана такая ловкость.
- Унтер у нас на батарее был, - вспомнил Грибок. - Ну и унтер: кулаки по пуду! Как даст кому - тот сразу с копыт обземь!.. А теперь, правда, не бывает, чтобы кого били?
- Пускай бы ударил какой бы ни был командир. Его бы так проучили, что навек закаялся бы!
- А если, бывает, иной не слушается? - вмешался Хоня. - Командир ему одно, приказывает сделать что-нибудь, а он - не буду и не буду! Не бывает разве таких?
- Бывает всякое. Только все равно не бьют никого. Другим методом берут. Объясняют больше, что к чему. Что значит служба в Красной Армии и кому мы служим.
- А если он все равно не слушается, - не отступал Хоня, - не судят?
- Судят. А только больше - на сознание бьют.
- Слыхал я, что аж под Минском на маневрах быть приходилось? - опередил какой-то новый вопрос надоедливого Грибка Андрей Рудой.
- Был. На окружных ученьях.
Андрей Рудой хотел расспросить об этих ученьях, но тут вмешался Чернушка, перепутал все:
- Как там земля, под Минском?
- Земля как земля, - попробовал было вернуть разговор к ученьям Рудой, однако Миканор возразил:
- Да и не сказать, чтоб такая, как наша. Намного суше... Болота попадаются редко, можно сказать, больше - поля, поля да лес. И лес, можно сказать, другой - чистый сосняк... Очень много холмов. Бывает, как глянешь с какойнибудь горы, так только и видишь: холмы да холмы, поле да лес. На сколько хватает глаз...
Хоня спросил:
- Может, такие, как в Мозыре?
- Поменьше. Таких, как в Мозыре, нет! - Миканор сказал это как бы с гордостью: он служил в Мозыре.
Разговор теперь уже заинтересовал Василя. Никогда за всю жизнь не был он дальше Хвойного, только раз добрался до Мозыря, который показался такой далью, словно там был конец света. А людей вон и дальше заносит, и удивительно - и там земля, и там живут!..
- И как это оно: земля без болота! - будто не поверила Даметиха - Как это может быть, чтоб без болота!
- От баба! В Маньчжурии так не то что болота, а и кусточка на сто верст не увидишь. Голо, как на полу...
- У нас, в Михайловке, тоже земля была! Как масло, грец его! Возьми на хлеб да мажь, - похвалился Чернушка полузабытой Черниговщиной.
- А тут куда ни кинь - болота до болота! - пожалел Губатый Алеша. Кочки да жабы!..
- Без жаб там, видно, скучно. - Хоня, а за ним Алеша и Петро захохотали. - Без таких песен!
- Слышал я, - проговорил Миканор, - один ученый в Мозыре доказывал, приезжал к нам с докладом: на болоте земля, доказывал, - первый сорт. Без навоза родить может! ..
- Только осуши - и сей, - поддержал Андрей Рудой. - Особенно любят эту землю овес, конопля, всякая техническая культура.
- Осуши! Если этим топям конца-краю нет.
- Генерал тут когда-то был вроде, - вспомнил Игнат, отец Хадоськи, которого за привычку к месту и не к месту вставлять слово "вроде" прозвали "Вроде Игнатом".
Андрей Рудой подтвердил:
- Исторический факт! Инфанктерии генерал Жилинский.
Личный друг царя...
- Друг он или не друг, не знаю. А только вроде ученый очень, инженер. Да и то сказать: хоть царя и скинули и генералов вместе с ним, а все ж генерал - это тебе не наш темный лапоть... Все науки прошел!..
- Науки его были не пролетарские! - возразил Рудой.
- Какие они там ни были, а все ж науки, - сказал Вроде Игнат. - Так он вроде двадцать лет бился с болотом, поседел, высох как щепка, а чего добился? Копает, копает, - не он, конечно, а люди приведенные, - а оно, болото, пока в одном месте выкопают, в другом уже ряской заросло.
- Это ж под Загальем покопали тогда, - напомнил Даметик. - Там, видно, и следа нет...
Даметиха поддержала:
- Что бог дал, то один бог и переменить может! А не человек, козявка.
- Это вы напрасно, Халимоновна. Передовые ученые еще при царском режиме, так сказать, о человеке другое учили.
Не говоря о теперешних, о большевиках, учили: человек - не козявка!
- Не знаю, чему они учили, а только козявка был, козявка и есть ..
- Это глядя какой человек! - возразил Хоня. - Один, бывает, - козявка, а другой - герой!
- Человек - существо. Так сказать, он и мошка и он же - властелин, царь природы! Это еще поэт Некрасов учил, а также Толстой, Лев Николаевич!
- Человек - мошка и властелин, это правда, - подхватил Алеша.
Миканор сказал:
- Если он один, как колосок, забытый в поле, он, конечно, - не секрет все равно что мошка или козявка. А если этих мошек полк соберется или дивизия, то эта мошка или козявка свет перевернуть может...
- Так то дивизия, а то - мужики, - подумал вслух Хоня.
- Пусть себе и мужики. Если сорганизоваться всем, дружно взяться, будет все равно что дивизия. Что хочешь одолеет.
- Дружно взяться! Где ж это было видано, чтоб вся деревня дружно что-нибудь делала?
- Тут кто в лес, а кто по дрова! - как бы пожалел Хоня. Мужики поддержали его, согласно закивали головами.
Когда все умолкли, продолжая дымить цигарками, Чернушка промолвил раздумчиво:
- Да оно, сказать, - тут и так, грец его, силы не хватает.
Хоть бы с тем, что в хозяйстве, управиться.
- У других не меньше, чем у нас, забот, - будто не споря, а также рассуждая, с уважением к старшим, сказал Миканор. - А вот же делают и другое, себе к добру!.. - Миканор достал из угла газету, развернул. - Вот пишут: болото осушили - луг сделали.
- Далеко это?
- Да не сказать, чтоб очень: верст пятнадцать, может, за Наровлей. Там близко наши лагеря стояли, так я, можно сказать, знаю те места. Все такое, как и у нас. А разве у нас плохие луга можно было бы за Теремоским лесом сделать?
- Можно-то можно, да вот попробуй... - сказал Хоня.
- Все равно, будто не знаешь наших! - поучительно вставил Грибок.
- Миканорко, не говори чего не следует! - ласково, но твердо сказала и мать. - Пустое все!
- Почему это пустое? - загорячился Миканор. - Другие ж делают, а мы что - хуже всех?
Неизвестно, как пошел бы разговор дальше, если бы Чернушка, больше всего не любивший споров, неожиданно не пошутил:
- Женить тебя, Миканор, видно, грец его, надо!..
Хоня весело подхватил:
- Уж и женить сразу! Дайте хлопцу пока хоть на девок посмотреть, погулять!
- Охоту согнать! - поддержал Алеша.
Хоня проворно, не теряя удобного момента, позвал Миканора на улицу посмотреть, что делается на вечерках, и, возможно, Миканор охотно пошел бы с ним, если бы Даметиха не возразила:
- Негоже это ему, Харитонко! Тут гости, а он - шасть из хаты, будто они не по душе... Пусть в другой раз! - Она, будто ожидая поддержки, взглянула на сына.
Миканор дружески кивнул хлопцам:
- Видно, уж в другой раз посмотрим...
- В другой так в другой! - Хоня встал, сдвинул на затылок шапку, подмигнул приятелям: - А мы - повалим!
Чтоб девок наших не расхватали!
- Да чтоб не повысохли с тоски без нас! - добавил Алеша.
Когда все трое вышли, в хате умолкли, - казалось, слушали оживленный разговор сначала со двора, потом с улицы.
После того как голоса утихли, Даметиха громко вздохнула, заговорила с печалью и восхищением:
- Вот хлопец! - Хоть она не назвала имени Хони, все поняли, кем восторгается и о ком печалится Даметиха. - Это же надо - беда какая! Матка - как дерево срубленное, с постели не встает, детей - целое стадо на его руках, накорми всех, присмотри!..
- И за батька и за матку один - это правда, грец его!
- А вот вроде и не печалится. Вроде и горя мало!
- Не показывает! В себе, следовательно, прячет!..
Снова помолчали. Потом разговор пошел о том, что теперь особенно беспокоило каждого, - о маслаковцах.
- Откуда они, грец его, повылазили! Повсюду, говорят, тихо стало, а тут - как змеи, шипят и шипят...
- Болото, известно, - отозвался Даметик. - Всякому гаду в болоте - рай!
Может и сами того не замечая, они говорили теперь тише, будто остерегались, как бы не услышал тот, кому не следует.
Грибок слова не выжал из себя, сидел неспокойно, невольно прислушивался к звукам на улице, на которой где-то озоровала, гомонила молодежь.
Василь тоже молчал, как только заговорили про Маслюка, ждал, что не обойдут его, упрекнут. Приготовился, чтобы отрезать, как надлежит, если кто-нибудь зацепит его.
- Из-за границы перебрасывают, из Польши. - Рудой поведал как тайну: Так сказать, агентура.
- Вроде балаховцы всякие...
- Балаховцы или не балаховцы, а вот же, грец его, и через границу прошиваются. Мало того- - еще и тут компанию находят!
- И у нас вот с кем-то снюхались...
- Снюхались...
Дымили цигарками, думали о чем-то своем, но разговора о Маслаке уже не вели: не по душе был разговор этот, рискован, лучше язык за зубами придержать. Ожили, загомонили наперебой, когда пошли воспоминания, суждения про войну, про воинскую службу...
Расходились поздним вечером. Тихий, мягкий снег щекотал щеки, налипал на шапки, кожухи и свитки, казалось, спешил выбелить все. Не только приболотье - огороды за хлевами были прикрыты эаметью.
- Вроде зима уже, - заметил Хадоськин отец.
- Зима! Только грязи лишней, грец его, нагонит!..
- По предсказанью - таять не должно... - донеслось до Миканора и Василя уже с улицы.
Миканор стоял на крыльце в расстегнутой гимнастерке.
Подав Василю руку, вспомнил весело:
- Думал я, что ты сказал у колодца Лучше, мол, быть волком, чем овцой. А по-моему - так лучше быть человеком.
Только, конечно, - Миканор засмеялся, - человеком с зубами!
Василь промолчал. Но, уже лежа на полатях, вспомнил слова Миканора, подумал: "Человеком или не человеком - все равно, а зубы, конечно, надо иметь! Без зубов не уцелеешь нынешним временем. Съедят - и не оглянешься."
Вспомнил, что сказал Миканор о болоте, рассудил, как старший: чудак, осушить, говорит, болото, луг сделать! Такое в Куренях и во сне не приснится, если бы и хотел! Мысли перекинулись к разговорам о маслаковцах, и все внутри у него закипело. "Если б знал, кто их привел бода, задушил бы гада!.. А узнать можно. Курени - не город какой, одна улица, каждая хата, можно сказать, на виду. Хорошенько присмотрись - и заметишь что-нибудь, как бы тот ни крутил. А там только не пожалей времени да не трусь, и до большего, до всего дойдешь! Не укроется!.. Только бы проследить хорошечько1.."
3
Синим снежным вечером Грибок ходил по деревне от окна к окну, звал людей на собрание в Игнатову хату. Собирались долго, недружно: то ввалится несколько человек одновременно, один за другим, то за целые полчаса хоть бы кто-нибудь простучал сапогами в сенях, звякнул щеколдой.
Правда, те, что были уже в хате, таким непорядком не только не возмущались, но будто и не считали его достойным внимания: сойдясь группками, мужики и парни смолили цигарки, беседовали. Беседа и жесты были чаще всего неторопливыми, мирными, и причиной тому была зима: когда и посидеть, поговорить вволю, как не зимой, да еще перед собранием.
Дым поднимался кверху, облаком повисал вокруг лампы, которая тихо сипела и мигала.
В каждой группке затевался свой разговор. Иногда он становился еле слышным, переходил почти в шепот: передавали неопределенный слух о том, будто Маслакова свора наконец доигралась. Расколотили в пух, кого убили, кого арестовали, один Маслак, кажется, только и выкрутился. Другие говорили, что Маслака тоже не то схватили, не то застрелили, но больше верили тому, что гаду и на этот раз удалось ускользнуть. Неуверенность в судьбе Маслака будто увеличивала неопределенность самих слухов: где-где, а в Куренях хорошо знали цену слухам! Потому говорили о банде все же с недоверием, осторожно и, как обычно, быстро умолкали или переходили на разные домашние новости или сплетни.
Бородатый Прокоп в своей группке, где сидел хозяин хаты, отец Хадоськи, и Глушак, тяжело, басовито гудел о том, что кто-то ободрал стог сена в поле:
- Больше полвоза натаскал, ирод!..
Не большой охотник до бесед, Прокоп говорил тяжело, так, будто воз поднимал. Тем, кому приходилось его слушать, хотелось как-то помочь ему. Он и теперь с трудом бухнул несколько слов и умолк - только по тому, как хмуро поглядывали глаза из-под заросших бровей, видно было, что очень злится.
- Судить таких надо бы, - заявил Игнат. - В Сибирь ссылать, чтоб не зарились на чужое...
- Строгости мало. Бога забыли. Разбаловались Все от этого, поучительно отозвался старый Глушак.
В углу под образами Андрей Рудой наседал на лысого учителя из Олешников:
- А я слышал, что в Китае, так сказать, революционеры берут верх и бьют генералов - аж пух летит.
- Может быть. Слухов всяких... полно... - Учитель озирается, как зверь в западне.
Ему, видимо, нелегко тягаться с куреневским политиком.
Сам он, хоть его порой и величают по имени-отчеству - Степан Власович, почти ничем не отличается от других мужиков - ни хозяйством, ни одеждой. В Олешниках у него своя хата, корова, даже конь свой и плуг. Пашет и косит сам.
Руки у него потрескавшиеся, черные, привычные к земле. Он тут свой среди своих, хоть это кое-кому и не нравится: разве же это учитель? Вот в Березовке учитель - пан, а не мужик какой-то...
- А есть, так сказать, известия, - не отстает Рудой, - что гонят их, генералов этих, к морю и, как догонят, следовательно, потопят всех до одного...
- Потопят... - Степан Власович расстегивает засаленный кожух, из-под которого проглядывает холщовая крашеная рубашка, - жарко от куреневского политика!
- И пусть топят! - весело врывается в разговор Миканор. - Тебе разве жалко? - смеется он, глядя на Рудого, видимо желая помочь учителю. Но Андрей шутить не собирается, смотрит в ответ холодно: не лезь куда не просят.
Однако в разговор вступает Чернушка:
- Дай ты человеку передохнуть! Пристал с этим Китаем!
Китай да Китай! Тут и со своими делами, не то что с Китаем, никак не разобраться! Вот дай совет, Степан, - спорынья яровые губит. Правда, что если б синим камнем протравить, так можно было б избавиться?
- Можно синим камнем, - оживает учитель, - а можно формалином. Помогает хорошо...
Женщины, жавшиеся у кровати, говорили так тихо, что издали почти ничего нельзя было разобрать. Из неясного гула время от времени вырывался задиристый голосок болтливой вдовы Сороки, крепкой вертлявой женщины, которая, переговариваясь с другими, бросала острые взгляды на мужчин, на все, что делалось в хате. Глаза ее просто бегали, ловили, жаждали чего-нибудь интересного! Такое внимание к окружающему совсем не мешало вдове следить за женским шепотком, принимать участие в разговоре. И надо сказать, что участие это было не лишь бы какое, формальное.
Часто тетка Сорока забивала своим разговором остальных четырех женщин, которые немели от потока хитроумных поговорок и шуток. Поговорками она сыпала легко, ловко, без устали, откуда только они брались!
Тому, кто наблюдал бы за женщинами со стороны, могло показаться, что они готовили какой-то заговор или по крайней мере доверяли одна другой секреты необычайной важности. А секреты были такие, что у Грибка кто-то сглазил стельную корову и она ни есть, ни пить не хочет; что Миканорко Даметиков с почты принес газету, а в той газете написано - через неделю опять начнется война с поляками; что Ганна Чернушкова уже и смотреть на Дятликова Василя не хочет...
- Картошку с огурцами уминает, а хлопца такого не желает! Подавай короля с заморского корабля!
- Завидки на добро глушаковское берут! Мачеха, видно, подговаривает!
- Не мачеха! Поругались они, Василь и Ганна! - возразила мать Хадоськи.
- Эге, поругались! А из-за чего?
Тетка Сорока только собралась было рассказать о причине ссоры, как в группу женщин втерся озорной Зайчик, завертелся, стал цепляться к каждой, будто целоваться лез:
- Девочки мои, цветочки! Стосковались, может, без кавалера?
- Эге! Нужен ты нам, старый пень, как вчерашний день!
- А то нет, не нужен, Сорока-белобока? А чего ж ты как на людях, так "старый пень", а как одни останемся, так и "цветочек" и "ягодка"! перебил Зайчик Сороку. - Еще и в осеть на ночь звала!
Мужчины, парни, все в хате глядели теперь на Зайчика, смеялись, подначивали его и Сороку. Та упрекнула:
- Детей полон двор, а он, бесстыжий, о чем заводит разговор!
У Зайчика детей и правда полная хата, голые, голодные, и сам он болезненный, худой, щеки ввалились, кожух такой, что и латать нечего дырка на дырке, на спине, на рукавах торчат клочья шерсти. Но его будто ничто не беспокоит - сорвал с лысой головы шапку, лезет, пристает к Сороке: зачем же приглашала в осеть?
Поозоровав с Сорокой; ввалился вдруг в толпу девчат - одну обнял, другую чмокнул в щеку, кого-то ущипнул. Среди девчат послышались выкрики, по Зайчикову кожуху заплясали кулаки. Под эти крики Зайчик с трудом вырвался от них, кривясь, показывая, как ему больно: крепко побили, пискухи!
Пристал к группке парней:
- Какой это дурак возьмет себе погибель такую в хату?
- А мы и не возьмем, не будем жениться!.. - весело заявил Хоня.
- Не женитесь, хлопчики - Не будем! Твердое слово дали!
- Батько и матка! Ты смотри, пойдет ли еще какая в твой кагал! За такой оравой смотреть!
- Сам управляюсь!
Василь сидел с парнями у двери, но почти не слышал ни того, о чем они говорили раньше, ни того, о чем шутил теперь с ними Зайчик. Даже дружный хохот их не вывел его из состояния настороженности, в каком он вошел сюда. Василь впервые после тюрьмы был на гаком большом собрании, ловил на себе любопытные взгляды, видел, как женщины осуждающе перешептываются. К тому же он узнал, что сегодня будет разговор и о переделе земли. Это должно было напомнить людям о его вине, и он боялся: могло при переделе повредить ему. Беспокойство его сливалось с настороженным ожиданием - вот-вот в хату могла войти Ганна. Он ждал ее, томился. Давно, чуть не сразу после того, как увидел, что Ганны здесь нет, заметил Василь, что нет не только ее, но и Корча Евхима. Можно ли было Василю не думать, что они где-то вместе!
Хата была почти полна народу, когда в толпу у двери втиснулся из сеней первый Евхимов приятель, здоровенный и придурковатый Ларивон, большой охотник выпить, а выпивши, подраться. За Ларивоном Василь сразу же увидел Евхима - почувствовал, как вдруг стало жарко, даже муторно, и торопливо отвел взгляд в сторону. Не мог смотреть на ненавистное лицо.
Но и не глядя видел, какой он веселый, довольный, и от этого ныло в груди.
- Раздайся, мошкара! - воскликнул Ларивон, раздвигая парней в стороны. Плечистый, с красной шеей, по-бычьи наклоненной головой, он сейчас особенно хорошо оправдывал свою кличку, которой его втихомолку окрестили люди: Бугай.
- Я говорил, без нас не начнут, - весело промолвил Евхим. - Можно было б еще посидеть!..
- Вас только и ждали! - закривлялся Зайчик. Он крикнул Грибку: - Уже можно начинать!
- И правда, - подхватила Зайчиковы слова Сорока, - неужели до петухов ждать будем, пока соберутся все?!
Как бы разбуженные восклицанием Сороки, все зашевелились, заговорили: пора начинать! Грибок пошептался с криворотым - от красного рубца, что прорезал щеку и подбородок, - председателем сельсовета Дубоделом, спросил у присутствующих:
- Так, может, помолчим немного? И послушаем, что скажет нам начальство из сельсовета?
- Можно и помолчать... Пусть скажет!.. Тихо вы!.. - пошел говор по хате. Гомон стал утихать.
Начальство - молодое, с болезненно-костистым, бледным лицом, острыми плечами, с горячим, смелым взглядом - встало, одернуло широкую гимнастерку и начало с того, что, во-первых, от Олешницкого сельского Совета Юровичской волости передало приветствие всем трудящимся деревни Курени.
Дубодел переждал, пока утихли шум и аплодисменты, начатые Андреем Рудым, объявил:
- Во-вторых, мы приехали, чтобы поговорить с вами о разных делах. О нашей школе, - он кивнул в сторону учителя, - о налогах, конечно. А также - и о гребле. Про греблю тут должен был рассказать один из волости, но по той причине, что он не приехал, опять же буду говорить я...
- Предлагаю сначала заслушать d международном положении, - поднял руку Андрей Рудой.
Дубодел обвел людей глазами, твердо сказал:
- Международное положение я обрисую, когда буду говорить о налоге и гребле! Ясно?
Рудой кивнул:
- Ясно.
Но тут скопом набросились на Дубодела, стали жалить другие голоса, придирчивые, злые:
- А про землю, про передел - ничего? Делить когда?
- Переделили уже!
- Говорили - голову дурили! Обещанки-цацанки!..
- Какое ж теперь разделение?! - крикнул Хоня. - По такому снегу?
- Дождались!
Напрасно Грибок пробовал успокоить людей - гомон, возгласы возмущения, злость, смех бурлили в хате. Умолкли на минуту только тогда, когда Дубодел твердым тоном заявил, что землеустройство будет проведено весной. Но не успел он сесть, как шум закипел снова.
Учителю Желудку пришлось начинать выступление в этом шуме. Говорил он несмело, тихо, и сначала даже сидящие вблизи от него мало что слышали. На тех, кто шумел, начали шикать.
- Тихо вы! Дайте сказать человеку! - бухнул наконец Прокоп.
- Уже месяц, как в школе идут занятия, - учителю легче стало говорить, - а ходят в школу из Куреней только двое - Дятел Соня и Глушак Степан.
- Хорошо ему ходить, имея такого батьку! - перебил Хоня Желудка, и общий шум снова заглушил слова учителя Василя мало интересовало то, что говорил Желудок. Куда с большим вниманием следил хлопец за тем, кто появляется из сеней. Ганны все не было. Нечаянно взгляд его наткнулся на другую фигуру, и Василь сразу заволновался. Он не поверил, присмотрелся: нет, ошибки тут не было, в дверях стоял он! Василь невольно насторожился: вот кто, оказывается, должен быть из волости! Но чего он стоит у двери, впотьмах, не идет к столу? Прерывать собрание не хочет или желает послушать издали, незаметно?
- Пусть Степан из богатой семьи, - возражал учитель. - Но ведь в школу ходят и дети бедняков. Ну вот Дятел Соня из ваших, - Желудок кивнул головой на Андрея Рудого, Сониного отца. - Много детей бедняков ходят из Богуславца, из Глинищ. Я уже не говорю об Олешниках. В Куренях больше всего таких, которые не ходят в школу...
- А из Мокути много ходит?
- Из Мокути тоже не много... - признался Желудок.
- А из Хвойного?
- И из Хвойного. Им трудно добираться...
- А нам легче? Один черт, что из Куреней, что из Мокути!
- Когда мокро, так лучше на тот свет, чем в Олешники ваши!
Людей снова как бы прорвало. Желудку не давали слова сказать: говорили, кричали, не слушая ничего и никого.
- Пусть бы сам учитель сюда ходил, если уж так нужно...
- А кто мне за дитя мое работать будет? Ёсель юровичский?
- Сказал: олешницкие ходят! Кабы у нас была школа!..
- А кто будет строить школу? Платить за нее?
- В чем оно пойдет в мокрядь да в холод - голым телом светить?
- Хорошо говорить ему - на казенной получке!
- Мой так меньших смотрит всю зиму!..
Желудок слушал гомон молча, терпеливо: спорь не спорь, все равно не одолеешь. У Дубодела на этот счет было иное мнение - он вскочил, замахал руками:
- Граждане куреневцы!.. Прошу!.. Призываю всех!..
Но куреневцы не хотели слушать никаких просьб и призывов, ни его, ни тем более Грибка, который помогал вяло, для вида:
- Дядьки, тетки!.. Ей-бо, как маленькие!..
Когда шум наконец утих, Желудок вынул из кармана свернутую бумажку.
- Я вот сейчас зачитаю список детей, которым надо ходить в школу, а они не ходят.
В хате снова поднялся гул, но уже не такой дружный, прерывистый. Учитель читал фамилию за фамилией, выбирая более или менее спокойные минуты. Когда он закончил читать, Дубодел строго, тоном, в котором таилась какая-то угроза, приказал:
- Дай мне этот список!
Он молча перечитал бумажку, свернул ее и с тем же непонятным, угрожающим видом положил в карман гимнастерки.
Этот загадочный маневр приковал к нему внимание, заставил всех притихнуть.
Тут, попросив слова, необычайно громко, пламенно заговорил Рудой:
- Куреневцы! Все, что тут, так сказать, изложил наш учитель и интеллигент Степан Власович, надо каждому запомнить и взять на заметку. Он правильно нацеливает. Мужчины, а также и женщины, матери, подумайте, что скажут нам наши дети, когда вырастут темными, так сказать, неучами. Не скажут они нам своего спасиба. Ибо, как писал великий русский поэт Николай Алексеевич Некрасов, неучам в будущем жить будет намного тяжелее, чем всем нам, потому что, та-скать, наступит новая епоха. И неученым не будет дороги ни туда ни сюда!..
Куреневцы слушали его без интереса, изредка посмеивались: знали Рудого хлебом не корми, а дай слово сказать.
В это время дядьки и тетки узнали о тихом госте - все чаще куреневцы оглядывались на сени, искали взглядом чужую фигуру в полутьме дверей. Перестали оглядываться, притихли, когда Рудой сел и послышался сиплый, скрипучий голос старого Глушака:
- Конечно, детей держать дома в теперешнее время - не дело. Не столько той пользы и помощи от них, сколько баловства. А в школе - правду говорили тут - они могли бы набраться ума...
Глушак не только на собраниях, но и где-нибудь на завалинке говорить попусту не любил: слова, как деньги, выпускал неохотно, и слушали его так внимательно, будто он давал эти считанные деньги. Василь, да, видимо, и не один он, подумал - что же это могло втянуть старика в такую трату?
"Хочет, наверное, чтоб начальство услышало. Задобрить хочет..."
- Так, значит, и постановим, - сказал Дубодел, - чтоб дети, которые тут были зачитаны, с завтрашнего дня пошли в школу. А которые отцы не отправят детей, то пусть добра не ждут. И за это прошу всех поднять руки.
Он следил взглядом, который не давал надежды на пощаду, - руки куреневцев поднимались нелегко, но все же поднимались. Только после этого голосования дошла до него весть, что Апейка в хате, и он пригласил юровичского гостя к столу.
- А теперь, граждане деревни Курени, - невольно поглядывая на председателя волостного исполкома, заметно мягче заговорил Дубодел, перейдем ко второму вопросу - о том, какое у нас на сегодняшний день международное положение, и - про налоги... Положение наше на сегодняшний день " крепляется. Рабочие, все городские люди прочнее укрепляют смычку с деревней, а крестьяне по всей стране охотно платят налоги и выполняют все другие обязательства. Опять же - наши враги скрежещут зубами, но боятся сунуться к нам, потому что помнят гражданскую войну. Одно только плохо на сегодняшний день, что наш народ - братья наши и сестры, которых отделили от нас границей паны, страдают под гнетом и терпят от этих панов пятый год всякие издевательства...
Василь только приготовился слушать речь о самом важном, о налоге, который из всех дел на собрании лишь и беспокоил парня, как вдруг не увидел, а почувствовал - вошла Ганна. Весь вечер, на что бы ни смотрел, о чем бы йи думал, он ждал ее и потому заметил сразу, как только девушка появилась в дверях, вслед за Хадоськой.
Что-то горячее, как пар, обдало Василя. С этого момента он почти ничего не слышал, никого, кроме нее, не видел. Ни Дубодела, ни Апейки, никого другого будто и не было теперь в хате. Но в то время как он, сам того не желая, вопреки всему, о чем говорил разум, как завороженный, следил за каждым ее движением, она, хоть и не могла не знать, что он здесь, даже глазом не кинула в его сторону. Не то что без внимания, - без тени любопытства к Василю, с горделивым видом протиснулась она в толпе возле него, добралась до кровати и села рядом с Хадоськой. Что-то сказала Хадоське, лукаво улыбнулась, стала с усмешечкой поглядывать на Дубодела, слушать.
До Василя как сквозь воду дошла фамилия матери, прочитанная Дубоделом, - за ними числилось семь рублей тридцать две копейки недоимки...
Дубодела все время перебивали, переспрашивали, - удивлялись, объясняли, а потом, когда он наконец добрался до конца списка, окружили, зашумели, перебивая один другого.
Теперь часто обращались и к Апейке. Он слушал, просматривал квитанции, спрашивал то у Грибка, то у Дубодела, что-то отвечал, записывал. К столу протискивались и женщины, не только такие, как вдова Сорока, одинокая хозяйка, но и такие, мужья которых стояли возле Апейки или Дубодела: продирались, будто ждали, что их позовут на помощь. Парни почти все стояли у дверей или в сенях, - оттуда порой слышался девичий писк и смех. Василь остался там, где сидел; попробовал подойти к столу, но пробиться туда оказалось невозможно, и он~ вернулся на прежнее место. В другое время он, наверное, не отступил бы так просто, хотя бы потому, чтобы поддержать свое мужское достоинство, но теперь было не до этого.
С той же одержимостью, в которой все тревоги и надежды были связаны с Ганной, он стал раз за разом поглядывать туда, где о чем-то говорила с Хадоськой эта гордячка. В какой-то момент их взгляды встретились, но она сразу же отвела глаза...
Табачный дым висел так густо, что лампа начала мигать, когда Грибок объявил, что от волости про греблю скажет товарищ Апейка. Но Апейка и слова не успел промолвить, как Хоня крикнул:
- Гребля греблей, пусть бы сказал кто-нибудь, что с Маслаком?
- Все говорят, грец его, а толком никто не знает...
- А что говорят? - подхватил Апейка.
- Ну, вроде его... разбили .. - неуверенно ответил Игнат.
- Поколотили... - намеренно спокойно подтвердил Апейка. - Крепко поколотили. Троих уложили, а пятерых живьем взяли, арестовали... Я потому и запоздал сегодня - на допросе был...
Василь затаил дыхание: вот так новость! Он слышал это впервые, слухи как-то прошли мимо него, и новость поразила парня необычайно. И как она могла не поразить, если Василь столько перестрадал из-за этой погани с обрезами, если она, можно сказать, свет ему затмила! Допрыгались, значит, гады!
Получили свое! Но потом его охватило тревожное любопытство: а может, они и о Куренях, о нем что-либо говорили?
- Мы, правда, настигли не всю банду. Нескольким повезло пока - в другом месте были...
- А с Маслаком что? - снова крикнул Хоня.
- Маслака убили, - ответил Апейка.
В хате сразу довольно загомонили. Хоня перебил гомон:
- А тех, что ускользнули, много?
- Человек семь еще. Но и их очередь настанет скоро.
И им недолго бегать на воле.
- Давно надо было! - упрекнул Хоня.
- Надо было. - Апейка помолчал немного. - Со всеми скоро покончим. Нам нужно жить. И думать о том, чтобы жить лучше... Как весна, или осень, или мокрое лето - до ваших Куреней ни дойти, ни доехать. Из Куреней также никуда. Свет кончается на болоте. Свету не видно. Правду я говорю?
- Истинную правду, так сказать! - подтвердил Рудой Андрей.
Большинство людей молчало, ждали, что будет дальше.
Апейка пошел в наступление:
- Правду. Сам не рткуда-нибудь, а из такого же болота... Соли или спичек надо - так лезь, гребись по топи, пока до кооперации не доползешь!.. Материи достать - тоже гребись, если не запасся зимой или летом... Или вот тут про школу говорили. Конечно, какая ж тут школа детям, если целыми месяцами ни проехать, ни пройти! Да и кто, жалея своего ребенка, пустит его, может быть, на погибель... - Апейка услышал одобрительный шум: дошли его слова до людей.
Заговорил горячей: - Это не наша вина, а наша беда, что судьба забросила нас на болото. Что топь оторвала нас от других деревень, от городов, от всего мира. Мы живем как звери. Но и звери ходят из лесу в лес. А человек - не зверь, человек не может жить без людей. Человеку нужен весь мир.
И потому нам надо бороться с бедой нашей! Надо прорвать болотное окружение, связаться с другими деревнями! Надо, чтобы в любое время, днем и ночью, весной и осенью, можно было идти и ехать куда хочешь: в магазин, в школу, к родне!
Одним словом, надо, чтоб человек жил, как человек, а не как зверь!.. Вот почему наше правительство объявило войну бездорожью и призывает вас вступить в нее. - Апейка окинул взглядом несколько лиц, как бы ожидая одобрения, желая увидеть добровольцев для этой мирной войны, но куреневцы лишь отводили глаза. Хотя и знал, что это значило, закончил уверенно, с надеждой: - Я предлагаю между Куренями и Олешниками построить греблю!
С минуту было тихо. Потом Сорока поинтересовалась:
- А кто ее будет строить?
- Кто?! Сами!
- Эге! Легко сказать, да - далеко шагать!
По хате пронесся гул:
- Тут и без того куда ни кинь - клин!.. Этого только и не хватало!..
- И без того как вьюн крутишься!
- Не имела, грец его, баба хлопот!..
- Столько силы угробить! Надорваться! Коней замучить!
- Мороз сам сделает греблю!
- Вроде тока утрамбует! Хоть молоти!
- Пусть тот берется за нее, кому нужно! Не мужичья это забота!
- Власти надо, пусть и строит!
- Жили, тем часом, и так!.. И ничего!
- Отцы и деды век свековали! И мы - не хуже!
- Не пропадем!
Недаром отложил Апейка все свои дела в волисполкоме, забрался в эту глухомань: выросший среди таких же, как эти, людей, заранее знал, как они могут принять, казалось - V бы, такое хорошее, надежное начинание!
Дубодел махал руками, утихомиривал:
- Граждане куреневцы!.. Граждане!.. Это же не базар!.. Граждане, прошу!..
- Дядьки! И тетки! Ей-бо, перед чужим человеком! - помогал ему Грибок.
- Тихо! Дайте сказать! - ворвался сильный, решительный голос Хони.
- А чего тут молчать! Чего играть в прятки!
- Правду надо говорить!
- Не нужна она, эта гребля. И всё!
- Как пятое колесо!
- Обойдемся!
- Дайте сказать человеку!
Не впервые видел Апейка - на хорошее, для них же необходимое дело люди не хотели давать согласия. Не хотели, он знал, отчасти потому, что это нарушало спокойствие, привычное, устоявшееся, надежное, влекло за собой новые заботы и неизвестность. Но была и другая причина этому нежеланию: так уж велось - всякое новое дело вызывало тайное или явное недоверие. Словно заранее было известно, что кто-то на этом деле думает выиграть, кто-то другой, а не они...
Апейка знал, откуда это недоверие, заскорузлое, цепкое, как болотные корни. Он не тешил себя обманчивой надеждой: не день и не год врастала в людские души эта подозрительность - не за день и не за год искоренишь ее. Поэтому он здесь, на собрании, не только не поддавался какому-нибудь разочарованию, но даже и не удивлялся. Не удивляло его и то, что им так жалко было устоявшегося, затхлого покоя:
тот, кто век живет на болоте, не мог не привыкнуть к ядовито-зеленой красоте ряски...
Апейка стоял, молча слушал гомон, ждал: пусть выговорятся, отведут душу, остынут. Остынут - будут рассудительнее. К тому же до Апейки донеслись два-три голоса, одобрявших мысль о строительстве гати.
- Конечно, можно и так оставить, как было, - заговорил он, когда гомон утих, - можно не делать гребли. Можно обойтись, как тут кто-то сказал. Отцы и деды жили без нее, верно. Сидели в болоте, в топях, не было спичек, керосина - обходились без них. Не было хлеба - обходились и без хлеба. Коры, желудей, слава богу, вдосталь. Спокон веку жили так отцы и деды как паны жили! Задыхались от дыма, пухли с голоду, умирали без помощи. А если уж сильно припекало, пробивались и сквозь эту душегубку. Ломали телеги, топили коней, сами, может, тонули?!
- Бывало... Хоня Матрунчинл . Перед колядами уже...
- Хоня! А Василь Торба? С конем...
- Вспомнили! А Сахвея Петрикова? ..
- Оно правда, и осенью, и летом, как арестанты какие.
Ни отсюда, ня сюда...
- К свату вроде в гости и то не выберешься!
- Что к свату, к девке чужой - и то! - заржал Ларивон.
- Тебе девки только и на уме!
- Кому что! Кому - вдовы, а кому - девки!
Апейка переждал, пока гомон немного уляжется, потом снова ринулся в наступление:
- Вот я и говорю: надо, чтоб человек жил как человек, а не как зверь. Чтоб не задыхался от дыма, не пух с голоду.
Чтоб не пропадал век в темноте и не боялся никого и ничего.
Вот вам тут не давала спокойно вздохнуть бандитская шайка. Ползала тут, угрожала, грабила. Без опаски ни в лес не пойдешь, ни дома не поспишь. Может, не один из вас ругал власть за то, что так долго с шайкой этой справиться не может! А как справиться с ними, помочь вам, если тут попробуй доберись до вас с милицией или красноармейцами! Вы вот упрекаете нас, что землеустройство до сих пор не проведено! Правильно упрекаете, но подумайте хорошенько, почему так случилось?
- Да разве мы против? Мы ж только о том, что нам это не под силу!
- Надорвемся, а не сделаем!.. Коней замучим - и только!
- И сами замучаемся!
- Да о себе говорить нечего! Сам отойдешь, а без коня как потом, по хозяйству?
- Вот чтоб власть взялась!
Тут вдруг вскочил Миканор, за весь вечер не проронивший ни слова.
- Вот не люблю это наше нытье! Ну прямо слушать неохота! Еще и за топор не взялись, а уже стонем - спина болит!
- А не болит?
- Тебе хорошо, отъелся на армейских харчах!
- Отъелся или не отъелся - не о том разговор. Как отъедаются на службе - все мужчины знают. А кто из хлопцев или женщин не знает, так расспросите. Не о том разговор. Ныть и стонать, не тюкнувши топором, не положив хворостины в греблю, - вот что плохо! И собака его знает, докуда ж мы будем сами от добра своего отворачиваться?!
- Нас, ей богу, как телят- дурных, тычут к корове, а мы - будто нас резать собираются. Будто добра себе не хотим... Вот тут товарищ Апейка говорил о телегах, о земле, о бандитах.
Правильно ведь говорил, ей-бо! А вот как мучаемся мы со своими жерновами! Ветряки же в Олешниках, туда не доберешься! Аж жалко смотреть на бедных наших женщин и детей, как они мучаются! А то еще и пожилая мать - не секрет - часто бывает, надрывается, чтоб смолоть что-нибудь!
Кое-кто из мужчин сильнее задымил цигарками, женщины же начали вздыхать, сокрушенно качали головами:
правду говорит, горе без ветряков! А в Олешниках их целых два, и так быстро, хорошо мелют!
- Да не о том речь. Гребля, конечно, дело неплохое, кто против?
- А если не против, так не надо, ей-бо, плакать да стонать! И не надеяться на кого-то другого, а браться за нее!
- Да тебе ли, Миканорко, говорить: ведь целый год как черт лысый крутишься! Дня свободного нет!..
- Можно найти! Если захотеть.
- Зимой же не будешь. Снег...
- Зимой - не секрет - можно заготовить, подвезти все.
А летом, отсеявшись, можно ухватить какую-нибудь неделю!
- Ухватишь тут. Один возьмется, а остальные - цигарку в зубы и будут поплевывать.
- Один будет надрываться, а другой на мураве качаться!
- Никто не будет качаться! Если решим, чтоб всей деревней, так и приказ будет: всем идти!
- А если кто, грец его, не пойдет? Возьмет - да и не пойдет!
- Так неужто мы не можем всей деревней одного заставить, чтоб не ломал строй?
, - В сельсовет передайте, - заявил Дубодел. - Мы найдем, что с таким сделать!
- Столько страху, ей-бо, с этой греблей! Будто, скажи ты, не гребля, а собака его знает что! В других деревнях, не секрет, давно уже за болота взялись, осушать начали. Не чешут затылок, а копают канавы и делают луга. И коноплю, и всякие другие культуры сеют! А у нас - будто и нет болота? Будто у нас земли лишек?
- Возьми ее, если такой смелый!
- Мало гребли, так еще и болото!
- Дело говорит!
- Пустое!
Василь тоже подумал; "Вот же влезла человеку в голову дурь, не дает покоя. Будто это так просто - пошел и осушил, неизвестно с чем и кем, такую прорву кругом! Да и зачем сеяли - чтоб на другой год все затянуло топью и ряской!
Ведь, кажется, слышал от мужиков умный ответ, так нет же, все одно, лезет на рожон!.. В других деревнях, говорит...
В других - всюду рай, сам хлеб сеется, сам мелется, сами булки в рот летят, а мы - без хлеба с зимы! Болтает, будто делать ему нечего!" Василь более мирно думал о гребле, но считал, как и многие другие, что это - дело "казенное".
"Если б казна взялась да заплатила какую-нибудь копейку, то можно было б и оторваться в свободное время. Заработать можно было б кое-что..."
Миканор, заговорив об осушке болот, и сам сразу же почувствовал, что перехватил, - все равно никто не поддержит, но, разгоряченный, остановиться уже не мог.
- Конечно, осушить болото - не то что греблю сделать.
С ним сразу не управишься. Не секрет - сила нужна большая. И времени много! Так вот если б взяться и сорганизовать мелиоративное товарищество!..
- Сорганизовали уже одно.
- Потушили все пожары!
- Привезли пожарную машину!..
Андрей Рудой крикнул Дубоделу, чтобы ему дали слово, дали сказать "ноту" на этот поклеп. Не ожидая согласия, Рудой с возмущением набросился на насмешника: пожарную-то он обещал привезти, но ведь денег собрали мало, хватило только на два багра, топор и три ведра. Кто-то перебил его вопросом, куда это все исчезло, но Дубодел не дал Рудому оправдаться, заявив, что вопроса этого нет в повестке дня.
Рудой стал спорить с ним. Перебранка между ними тонула в общем шуме: говорили все, не обращая, кажется, никакого внимания ни на Миканора, который еще пытался сказать что-то, ни на президиум. Миканор постоял, подождал, надеясь, что станет тихо, и, обиженный невниманием, сел.
Василь заметил, что Апейка, снова начавший говорить, когда в хате притихли, ни слова не сказал о мелиоративном товариществе, а все - про греблю, про греблю. После того, кто бы ни выступал, все высказывались против предложения Миканора об осушении болота, о мелиоративном товариществе. Апейка всех слушал молча и, казалось, поддерживал такие мысли.
Василь почти не удивлялся тому, что большинство уже соглашались с предложением Апейки - греблю нужно строить. "Испугались, что еще и за болота прикажут взяться. Все-таки с греблей меньше хлопот.. "
Он и сам, боясь, чтобы не начали уговаривать если не сразу лезть в болото копать канавы, то вступить в товарищество, вносить пай, с легкой душой проголосовал за греблю.
- Остается только выбрать старшего, - удовлетворенно произнес Апейка, когда руки опустились. - Я думаю, что на эту должность не найти лучшего человека, чем Миканор!
У многих сидевших на собрании было, видно, другое мнение: один Андрей Рудой сразу сказал, что согласен, даже захлопал в ладоши. Его поддержали всего несколько человек.
Остальные совет Апейки приняли сдержанно, в хате установилась настороженная тишина.
- Не выбрать бы холеру - горячий не в меру! - сказала Сорока.
Она, видимо, высказала то, о чем думали многие. Но Апейка предупредил разговоры, могущие повредить делу:
- Горяч - не беда. Не был бы холоден! Горяч, - значит, добра людям хочет, не безразличен! Значит, дело поведет хорошо!
Его послушались: Миканора так Миканора. Чувствовалось, что люди уже утомлены и собранием и поздним временем и теперь, когда главную заботу греблю - приняли на свои плечи и ничего важного больше не предвиделось, ждали одного: поскорее разойтись. Избрав Миканора, они и повалили с шумом из хаты. Может, один Василь в тэлпе парней вышел из хаты неохотно, как бы оставляя тут свою надежду.
Он прошел немного по белой, заснеженной улице, отстал от парней. Идти домой не хотелось. Его как привязанного тянуло назад, к Хадоськиной хате, где еще оставалась Ганна. Вот прошел мимо него черный Прокоп, Сорока, обронившая слово, видимо о Миканоре:
- От службы дурь. Поживет - ума наживет!.. Наживет, быть того не может, коли на что гожий!..
Тихо, задумчиво прошел Ганнин отец, даже не заметил Василя. Подлетел Зайчик, сунул бородку к Василю:
- А ты чего тут? Забыл, где своя хата?
Хихикая, вприпрыжку побежал домой. Прошло еще несколько человек, то шумливых, то молчаливых. И вот остановилось, замерло сердце: шла Ганна. С каким-то страхом и боязливой надеждой, преодолевая недоверие, он ступил навстречу:
- Добрый вечер!..
- Ночь уже, - неласково, колюче сказала она.
Пошли молча. Василь хотел, заставлял себя говорить, чтобы разбить, сломать это сжигавшее его молчание, и не мог разжать губ. А потом уже было поздно: сзади послышались шаги, он оглянулся - их догонял Евхим. Догнал, пошел рядом с Ганной, засмеялся дружески:
- Высидела до конца! Терпеливая!..
Василь почувствовал себя лишним...
...Через несколько дней Василь ехал с возом хвороста из лесу: куреневцы возили хворост к гребле, заготавливали материал. Летом сюда добраться было бы невозможно - лес рос на болоте.
Выезжая на дорогу, Василь вдруг сошелся с Чернушкой, также ехавшим по дороге.
Чернушка отстал от своей подводы, подождал Василя, закурил с ним. Пошли вместе.
- Ты почему это совсем показываться у нас перестал? - не без умысла спросил Чернушка.
Василь отвернулся:
- А так...
Чернушка не отставал:
- Ты, может, про Ганну что, грец его, думаешь? Такие думай. Ждет она тебя.
- Так... - косо глянул Василь, - Евхим же Корч...
клинья подбивает...
- Липнет, грец его! Но - то все пустое. Заходи, не думай ничего.
- Ну, может... Погляжу. Приду.