Глава 36
— Знаешь, о чём я думаю сейчас? — Произнесла Мадлен, уткнувшись ему в плечо. — Мне дико хочется маминого яблочного пирога. И чтобы папа ворчал с газетой в кресле. Просто... обычного воскресенья.
— Поедем, — просто сказал он.
Пока Мадлен собиралась, Демьян налил себе виски. Он стоял один в гостиной, глотая крепкий напиток и глядя на свои руки — руки, которые всего неделю назад в одиночестве, в ярости и страхе, разнесли вдребезги дорогой сервиз. Он помнил грохот фарфора, острые осколки на полу и своё собственное, искажённое отчаянием лицо, отражавшееся в них. Тогда он был один. Абсолютно один. Теперь та же ярость и страх ушли, сменившись странным, непривычным спокойствием.
Гостиная родителей Мадлен была полна мягкого осеннего света и пахла яблочной пастилой и старой бумагой. Ирина Петровна, мать Мадлен, с седыми волосами, уложенными в элегантную гладь, разливала по тонким фарфоровым чашкам ароматный травяной сбор.
— Мадлен говорит, вы теперь много времени проводите вместе над новыми проектами, — заметила она, взглянув на Демьяна оценивающе.
— Мы нашли общий язык, — уклончиво ответил Демьян.
— Общий язык, — с легким фырканьем из своего кресла у камина произнёс Александр Степанович. — В моё время «общий язык» означал «собираться жениться». А сейчас — значит, вместе бизнес рушите и восстанавливаете. Прогресс.
— Папа, — предупредительно сказала Мадлен.
— Что «папа»? Я рад, что ты наконец-то привела кого-то, кто выглядит так, будто может за себя постоять. В отличие от того прошлого, Артуром звали? — Александр Степанович перелистнул страницу с резким щелчком.
— Артур, — вдруг мягко сказала Ирина Петровна, ставя перед Демьяном блюдечко с пастилой, — всегда напоминал мне глянцевую открытку. Красиво, но пусто. А ты, Демьян, похож на старый дубовый стол. С сучками, с прожилками, но солидный. И знаешь, сколько простоит.
— Мама — гроссмейстер в шахматах и в жизни, — пояснила Мадлен. — Она видит на десять ходов вперёд.
— И я вижу, что ты наконец-то перестала играть в соло, — Ирина Петровна повернулась к дочери. — И слава Богу. Одна только слабость. Вдвоём — уже сила.
Александр Степанович громко захлопнул книгу.
— Ладно, хватит намёков! — Он встал и, подойдя к Демьяну, сунул ему в руки толстенный том. «Мартин Иден». — На! Почитай о настоящих мужчинах и настоящих страстях. А то, гляжу, ты весь в своих цифрах и контрактах.
— Папа, он не будет это читать! — возмутилась Мадлен.
— Будешь, — отец ткнул пальцем в грудь Демьяну. — Потому что чтобы понимать мою дочь, надо понимать, что она не из тех, кого можно завоевать букетом роз. Её сердце — это крепость, приступом не взять. Только осадой. Долгой. И честной.
Позже, когда Мадлен ушла помогать матери, Александр Степанович жестом подозвал Демьяна к окну.
— Ну что, прибрали наконец того жулика? — тихо спросил он.
— Прибрали, Александр Степанович.
Старик хмыкнул.
— Она рассказывала. Что ты ей опорой был. А я ведь знал, что этот Артур — пустышка. Говорил ей. Но она... она никогда не слушает. Думает, старый дурак от жизни отстал.
— Она привыкла сама за себя отвечать, — осторожно сказал Демьян.
— Отвечать — это одно. А ломать себя в одиночку — другое, — резко парировал отец. — Я видел её тогда, после первого их разлада. Вся в себе, замкнутая, как ракушка. А сейчас... она хоть дышит полной грудью. Я... я благодарен тебе. Что не дал ей сломаться. И что не сбежал, когда стало трудно. Сам знаю, не сахарный характер у моей девочки.
Демьян посмотрел на старого человека и понял, что всё это ворчание — всего лишь неумелая попытка проявить любовь.
— Её характер, Александр Степанович, — это то, за что я её и полюбил. Без него она была бы не она.
Отец внимательно посмотрел на него, будто проверяя на искренность, и вдруг коротко кивнул.
— Ладно. Иди уже, чай остывает. И книгу... почитай. Там кое-что есть о том, какого это — пробиваться к своей мечте через все стены. Ты, я смотрю, в этом деле кое-чего добился.
Это было почти признание. Демьян кивнул и пошёл к столу, оставив отца одного у окна — додумывать свои невысказанные мысли и смотреть, как зажигаются огни в их с Мадлен городе.