5
Взрывающаяся энергия стадиона, переполненного до отказа, обрушивалась на поле, где все звуки сливались в единый гул. Толпа фанатов оглушающе скандировала с трибун, подбадривая свои излюбленные команды — сборную Англии и сборную Сербии, ведь на чемпионате Европы игра шла на максимальных оборотах, будто бы не на жизнь, а на смерть. Каждому была важна победа, даже на обычных этапах выхода из группы. Джуд стоял на поле с лёгкой улыбкой на губах, хоть и всецело витая где-то в облаках. Он чувствовал ощутимую вибрацию земли под ногами и напряжение в каждом мускуле своего тела. Беллингем безоговорочно знал, что этот матч был одним из важных в его карьере национальной сборной, хоть и ни один таблоид похожей информации не выдавал. Всё сводилось к тому, что он уже был старбоем и в дополнительных словах лести не нуждался, но достаточно лишь было сделать одну ошибку, глупо оступиться и весь мир мгновенно бы ополчился против него.
Последние минуты перед началом игры, Джуд провёл, стараясь успокоить себя, несмотря на бешеный ритм сердца и какое-то нетипично-нарастающее волнение в груди. В этот момент он вспомнил, как была важна для него эта игра, не только как спортсмена, но и как человека. Простого влюблённого парня, что хотел сделать приятно своей девушке, заставляя гордиться и восхищаться.
Взгляд полузащитника поднимается к трибунам, и он наконец видит там свою Софи. В футболке его команды, впервые с его номером и фамилией на спине. Её голубые глаза ярко светятся решимостью и поддержкой, в то время, как пунцовые губы растягиваются в обворожительной улыбке и посылают ему воздушный поцелуй через всё немалое расстояние. Она была там, чтобы поддержать его, впервые официально и не стесняясь будущих статей в интернете. Она была там чтобы правда болеть за него и его команду, не во вред себе, а наоборот, ради искреннего, совсем неподдельного интереса. Она была там несмотря на злостные взгляды Дениз в свою сторону и её лютую ненависть в отношении себя. Она была там потому что бескорыстно и всецело любила его, вопреки всему и всем. Это и наполняло его сердце странной смесью болезненной любви и дикой, необузданной мотивации сделать всё на результат, чего не было раньше. Раз Моне и шла на уступки своей гордости, так и он сделает всё, чтобы её не подвести. Жертвы девушки никогда не станут напрасными, он не позволит этому случится, поэтому и докажет матери всё, хоть пока и только на поле, но докажет. А потом уже и до реальной жизни недалеко, в конце концов, получилось же ей воспротивится после Эль-Классико.
Первый свисток прозвучал неминуемо и слишком быстро, матч сборных начался. Джуд полностью и моментально погрузился в захватывающую игру, как это и случалось обычно. Он дышал футболом, он проживал каждую секунду и брал её в оборот, под свой контроль, выводя в плюс. Его движения были четкими и выверенными. Каждый удар мяча, каждый пас и блокировка были исполнены с идеальной точностью, что не могло не поражать. Ему приходилось бороться за каждую возможность, и его команда шла ноздря в ноздрю с соперником. Никто не ожидал такой прыткости и характера от, казалось бы, безобидной Сербии, но никто и не сдавался. В особенности — её родной номер десять.
На тринадцатой минуте первого тайма, когда игра стала особенно напряженной, команда англичанина получила совсем неожиданный шанс. Мяч оказался у Джуда после быстрой передачи, и он, мгновенно оценив ситуацию, почувствовал, как адреналин мгновенно заполнил его жилы. Сосредоточившись, он пробился сквозь защиту соперника и со всей силы ударил по мячу. В тот момент казалось, что всё вокруг замедлилось, замерло, когда мяч летел к воротам. Прерывистое дыхание, пот, стекающий капельками по его напряжённому лицу и биение сердца, что потеряло контроль над собой. Всё имело значение и вот, толпа неминуемо взрывается аплодисментами и криками. Какой красивый и точный гол!
Джуд бежит к краю футбольного поля, поближе к фанатам и поднимает руки вверх, принимая всеобщее бурное ликование. На его симпатичном лице сияет лучезарная улыбка. Он радуется, он дурачится, он безусловно повторяет своё уже типичное празднование гола и всё же в конце, оборачивается к заветным трибунам, где и находится семья с Софи. Приятные мурашки мгновенно разбегается по мускулистому телу, при виде блондинки, такой красивой, вскочившей на ноги со своего места и так радостно кричавшей, без конца аплодируя. Любимая девушка футболиста находилась в неописуемом восторге и кажется, её радость была заразительна. Без каких-либо задних мыслей и сомнений, Беллингем посвящает этот гол ей, как когда-то давно хотел сделать на Эль-Классико, но не смог и до чего же это было прекрасное чувство.
Перерыв приходит к ним быстро, и игроки обеих сборных благополучно отправляются в раздевалки под всеобщие овации, чтобы перевести дыхание в порядок и обсудить стратегию на второй тайм. Джуд, несмотря на счастье от забитого гола, не может избавиться от двоякого чувства внутри. Дорогие ему люди сидят в одном месте, на одной трибуне, но даже и словом за весь матч не обмолвились, и всё из-за дурацкой, и совсем необоснованной предвзятости матери в сторону любимой девушки. Вдох — выдох. Полузащитник терпеливо выслушивает от тренера план действий на второй тайм, попутно пытаясь придумать дальнейшее развитие событий для собственной семьи. От чего-то именно сегодня ему хотелось представить голубоглазую своему отцу и младшему брату, и Беллингем стопроцентно намеревался воплотить это желание в жизнь, даже несмотря на осуждение мамы. Мулату безумно хотелось облегчить душу, даже несмотря на то, что сейчас весь фокус должен был быть отдан ЕВРО. Даже несмотря на то, что в сборной Англии действовали строгие правила и лимиты на времяпровождение с семьёй. Даже несмотря на то, что вся эта затея казалось опасной для его внутреннего состояния.
Во второй половине игры концентрация парня оставалась на высоте, хоть карие глаза и были полны личных сомнений. Он знал, что должен показать лучший футбол в своей жизни, и каждый его шаг на поле был выверен. Журналисты даже если и хотели бы, не придрались. Соперники бы не смогли осудить, даже если и хотели бы, поэтому болельщики так сильно и ревели на трибунах, поддерживая своего талантливого любимца и каждое его результативное действие на поле. Спустя двадцать минут матч завершился победой Англии, хоть и довольно вымученной. Ожидания фанатов, хоть и не полностью, но были удовлетворены, поэтому футболисты нацинальной команды смогли спокойно уйти в подтрибунные помещения стадиона, чтобы переодеться, принять душ, да и просто привести себя в порядок.
Уже чуть позже, наконец-то освежившись и переодевшись в чистую одежду, мулат решается пойти к ВИП трибуне, где и находились все его самые близкие люди. Один длинный коридор сменялся другим, приходилось бесконечно кидать дежурные «guten tag» налево и направо, надевая уважительную улыбку на лицо и вот, он совсем неожиданно застывает в дверях, ведущих к закрытой ложе, пока сердце внутри замирает от представшей картины. Софи, повернувшись спиной ко входу совсем мило болтала с его младшим братом, Джобом, часто прерываясь на смех и кажется, обсуждая его недавний забавный случай на игре «Сандерленда». Абсолютно погружённые в разговор, они совсем не заметили наблюдающего за ними Джуда, что благодарил Господа за такой важный момент. Всё в нём было идеально, будто бы в мире всё наконец стало на свои места. Может и с Дениз получилось помириться?
— Вы только посмотрите, кто пожаловал к нам! Наш лучший и неповторимый МВП мачта! — Марк Беллингем, отец Джуда, заметил и шагнул к сыну самым первым. Он притянул его к себе в крепком объятии и горделиво выпрямившись, потрепал по совсем коротким кучерявым волосам: — Ты превзошел самого себя в этом голе, сын. Мы все безумно гордимся тобой, это было чертовски красиво.
— Спасибо, пап... Спасибо, что смог вырваться с работы и приехать, это многое для меня значит, — ответил Джуд, чувствуя приятное тепло где-то внутри от данных слов отца. Дениз же, стоявшая немного в стороне, наконец шагнула вперёд и быстренько воспользовалась возможностью обнять обидевшегося на неё сына, которого не видела вот уже около полутора месяца. Материнское сердце дрожало и обливалось кровью от всей этой вселенской несправедливости, но гордость за него и любовь к нему всё же брала верх:
— Ты был великолепен, дорогой, — мягко сказала женщина, нежно проводя своей ладонью по мгновенно напрягшейся шее сына. Его отстранённость безусловно ранила и разбивала любящее материнское сердце, но где-то в глубине своей души Дениз прекрасно понимала, что когда-то он всё же её поймёт. Поймёт свою ошибку и скажет ей спасибо за то, что удержала его от поспешных и таких наивных действий в сторону этой девчонки, что продолжала покорно стоять рядом с Джобом и попросту наблюдать за представшей картиной. Им однозначно нужно было время, может и много, чтобы понять, что свет клином на Софи не сошёлся.
— Спасибо...
Парень отстраняется от Дениз скоропостижно и даже как-то дёргано, на несколько мгновений пряча глаза в пол. Едкие обида и сожаления разъедают изнутри, но к ним также добавляется совсем неожиданная и такая отчётливая тоска по моментам, которые раньше казались обыденностью. Он поднимает взгляд и болезненно осознаёт, что регулярная защита Софи и полное отстранение в общении, единственный способ, которым он мог их уберечь. Уберечь и защитить самое важное, что было так легко разбить.
— Не буду говорить так нудно, как папа с мамой, но суть та же. Ты крутой, — объятия брата вновь возвращают робкую улыбку на симпатичное лицо старшего Беллингема, пока его взгляд неминуемо возвращается к миниатюрной фигуре, пристроившейся рядом с папой. Софи, неловко сцепившая ладошки в замок, с любовью наблюдала за умилительной картиной, но, когда их взгляды соприкоснулись, всё вокруг будто замерло и её серо-голубые глаза мгновенно наполнились тем самым теплом, которое было так сильно ему нужно. — Горжусь тем, что ты мой старший брат.
— Рад стараться! — Джуд отстраняется от Джоба, шуточно взбивая короткие кудряшки брата на голове и параллельно посмеиваясь с его бурно-недовольной реакции. На душе моментально легчает и становится хоть на мгновение спокойно. Хочется просто радоваться жизни и не переживать ни о чём, в компании самых близких людей и мамы. — Я так и знал, что моя футболка будет тебе к лицу, — сдерживаться больше не нужно, да и невозможно, поэтому у мулата наконец появляется возможность подойти к улыбающейся, но слегка покрасневшей Софи и долгожданно нырнуть в её распростёртые нежные объятия. Как же приятно было не скрывать своих настоящих, чувств и эмоций, и находится с ней рядом, даже несмотря на вспышки многочисленных камер и непонимание одной конкретной особы совсем рядом. — Моя фамилия, к слову, тоже...
Её серо-голубые глаза светятся непоколебимой гордостью, пока пунцовые губы оставляют скромный, совсем кроткий поцелуй на его шоколадной шее, тихо шепча слова восхищения:
— Ты был великолепен, mon amour, — Софи легонько краснеет под заинтересованным и даже каким-то хитрым взглядом Джоба, что попросту не может оторвать взгляда от влюблённой парочки прямо перед собой, но всё же тихонечко продолжает, только для них двоих, нежно проводя ладонью по чуть взбитой шевелюре любимого парня: — Я так сильно тобой горжусь и люблю. Надеюсь, у вас получится взять кубок ЕВРО, как минимум, ты и твои старания этого достойны. Каждый результативный момент должен окупиться, а я обещаю наблюдать за тобой с трибун и поддерживать.
— Ты бы знала, как сильно я был рад видеть тебя на трибуне, совсем рядом со мной. Мне было это необходимо, цветочек, а в особенности эта дурацкая футболка и твоя искренняя радость после моего гола, будто дополнительная мотивация, — Беллингем чуть отстраняется от Моне, но не выпускает ту из своих объятий. Такая хрупкая, миниатюрная и такая его, с покрасневшими щеками и осторожно трепещущими ресничками, так красиво оттеняющими голубые глаза. — Надеюсь, ты поняла, что свой гол я посвятил именно тебе? — он трепетно проводит пальцами по её острой скуле, ни на секунду не в силах оторвать взгляда от прекрасного лица напротив. Один краткий вздох с её стороны, и он почему-то, а может просто ведомый шестым чувством, на долю секунды прикасается к её сладким губам, под тихий смешок Джоба. И даже как-то плевать на маму и шиппера — брата рядом, когда настолько сильно манит она. Может всё-таки можно поцеловать её не так робко и слащаво мило?
— Конечно и это было чертовски приятно, — ласковый голос Софи пускает мурашки по всему телу, а тёплые ладони на спине, поглаживающие так мягко и успокаивающе, будто бы окончательно сводят с ума после тяжёлого дня. Его чуткие пальцы мягко скользят по её щеке вверх, желая дотянуться до выбившейся прядки над ушком, в то время, как она в полном блаженстве мимолётно прикрывает глаза. А может и к чёрту этот мир, родителей и таблойды?! Секунда ожидания, резкое ощущение его тёплого дыхания на своих губах и вот, наконец, их губы встречаются. Немного пылко и ярко, но с той же предельной нежностью и любовью в каждом прикосновении, от которых Дениз рядом тошно. Пару захватывающих мгновений и её еле слышное, совсем сбивчивое прямо в его губы, теперь чуть покрытые её нежно-розовым блеском: — Прекрати, на нас все смотрят. Мне неловко...
— Ну и пусть смотрят, Софи, — длинные пальцы мулата осторожно заплетаются в её белоснежных волосах, притягивая к себе как можно ближе и почти осязаемо чувствую на кончиках пальцев аромат её сладких духов. На некоторое время Беллингем случайно отводит взгляд в сторону и натыкается на своего отца, что дарит лишь одобряющую улыбку и непринуждённо уводит свою жену, с младшим сыном, прямиком к семье Трента, чтобы не прерывать такой важный, совсем хрупкий момент. — Я просто получаю свой заслуженный приз... — и нежный поцелуй продолжается, теперь уже в полном одиночестве, с его руками на её миниатюрной талии и с её податливыми движениями к нему навстречу, только что бы быть поближе. И какая разница кто что скажет и напишет, пока всё настолько хорошо и в игре, и в жизни.
Следующий месяц пролетает для пары слишком быстро, на удивление, чертовски волнительно и без особых разочарований, ну кроме одного. Моне часто замечают на матчах сборной Англии, статей в интернете становится всё больше, а нервов всё меньше. Её обсуждают с каждого ракурса, ища незначительные изъяны, пока Дениз, в свою очередь, окончательно воспринимает девушку, как новый своеобразный вызов судьбы, который необходимо побороть и отмести в ближайший срок. Она изводит её упрёками в фойе отеля и на завтраке, своей грубостью и жестокостью почти доводя Моне до слёз. Она публично её игнорирует на матчах, регулярно вызывая новые поводы для дешёвых статей и сплетен, ведь не устаёт появляться на трибунах с бывшей неразделённой любовью Джуда Беллингема, Еленой. Она бесконечно бросает холодные взгляды, она скептически хмыкает на каждый её шаг, она кривит губы, когда сын её целует на виду у всех камер, не скрывая лучезарности в своих карих глазах. Дениз Беллингем, казалось, возненавидела каждый их шаг.
— Как настроение, Софи? Готова к большому дню? — Джоб возник перед ней неожиданно, как всегда, из ниоткуда, и Софи даже мимолётно вздрогнула от этого, позже обернувшись. Младший брат Беллингем выглядел так, будто сам должен выйти на поле в стартовом составе: шарф сборной Англии, футболка с номером Джуда на спине, щеки горят, карие глаза блестят от интригующего волнения. Ужасная жара, нависшая над Берлином с самого утра, казалось, его совсем не смущала — парня захватила футбольная лихорадка. Финал чемпионата Европы — Англия против Испании — такое никогда не забывается.
Софи прищурилась от солнца, прежде чем ответить.
— Честно? Я сильно переживаю, но не за итог матча, а за Джуда, — Моне поправляет солнечные очки и медленно выдыхает, будто стараясь стряхнуть с себя всё напряжение.
Они медленно продвигаются сквозь людской поток, приближаясь ко входу на Олимпийский стадион. Толпа вокруг радостно гудит, пестрит флагами, поёт гимны и бесконечно выкрикивает имена игроков, но Софи шагает вперёд будто бы сквозь вату — весь окружающий шум кажется фоном, теряет значение, пока её тревожные мысли крутятся вокруг одного лишь любимого человека.
— Да брось, он более чем в порядке, — отмахнулся Джоб, вскидывая руку и оглядываясь по сторонам. — Тем более вон, выдал чуть ли не свой праймовый сезон в Мадриде за первый же сезон. Теперь может ЕВРО взять.
Софи останавливается на долю секунды, пропуская перед собой группу болельщиков с лицами, разукрашенными в красно-белые цвета, пока её нежный голос неосознанно становится тише, почти шёпотом среди этого хаоса фееричной игры.
— Таких финалов в его жизни будет сотни, Джоб, а может даже тысячи... А вот плечо и эмоциональное состояние... — она помолчала, подбирая слова. — Его вымотал этот сезон. Достали все эти дурацкие статьи от журналистов, маленькие неудачи, бесконечные недопонимания с Дениз и её ненависть ко мне... Я же вижу, каким апатичным он стал, как на него всё это давит. Так что я просто буду надеяться, что он закончит сезон без травмы и поедет отдыхать. Как можно скорее. С трофеем или без — неважно. На это уже воля судьбы, главное, чтобы он был в порядке.
Они проходят через турникеты, сканируя пригласительные билеты и вот, перед ними уже через несколько секунд открывается величественное зрелище: огромное море трибун, уже почти заполненных до отвала, поле, залитое предзакатным солнцем, стадион, гудящий ожиданием. Младший Беллингем ненароком кидает взгляд на Софи, что присаживается на отведённое место на трибуне и почти сразу же вглядывается в даль, туда, где через меньше чем полчаса появится он. Джуд — его старший брат, блестящее и такое завораживающее будущее сборной Англии. В этот момент итак очевидная вещь становится ещё более кристально-прозрачной: её сердце было на поле ещё до начала матча, оно всегда было и будет с ним.
Матч оказался безумным. Жёсткий, нервный, напряжённый до предела. На трибунах невозможно было усидеть — Софи то вставала, то хваталась за голову, то просто замирала с открытым ртом, не в силах даже дышать. Джоб рядом правда пытался поддерживать атмосферу своим бодрым голосом, но ближе к концу матча его фразы становились всё короче, а глаза — всё тревожнее. Испания вела — 2:1. Последние минуты уходили, словно песок сквозь пальцы. И вот, когда прозвучал финальный свисток, всё вокруг будто замерло. Кто-то вскрикнул, кто-то упал на колени, кто-то разрыдался — а Джуд остался стоять. Совершенно один, недалеко от кромки поля, где расположились игроки замены на скамейке. Неподвижный, как камень, словно звук и свет перестали для него существовать. Всё смешалось, всё исчезло.
— Вот и всё... — глухо выдохнул Джоб, но Софи не ответила, лишь молчаливо и как-то тоскливо смотрела на любимую фигуру, чувствуя, как внутри что-то с треском разбилось.
Джуд всё ещё стоял. Его дыхание было тяжёлым и прерывистым, плечи ходили вверх-вниз, как будто он пытался взять себя в руки, но безрезультатно, ничего не выходило. Он резко повернулся вправо и со всей силы ударил ногой по мини-холодильнику с бутылками воды. Белоснежный пластик неминуемо треснул, бутылки разлетелись во все стороны у скамейки запасных, а одна из них и вовсе ударилась о ступень с громким звуком.
— ЧЁРТ! — взбешённо вырвалось у англичанина, пока он с силой отбросил ещё одну.
Взгляд полузащитника был пустым, отчаянным, как будто всё вокруг моментально и неминуемо потеряло смысл. Он стоял в полном одиночестве среди разрушений и тотального проигрыша, ощущая, как его мир рушится.
Никто тактично не подходил. Камеры в моменте попросту начали избегать его. Все постарались не акцентировать внимание на срыве, пока старший Беллингем уже и не мог больше оставаться. Не среди яркой победы Испании и её улыбок, не среди слёз сокомандников и их гневных фраз. Не рядом с трофеем, который не окажется у него в руках. Быстро, без оглядки, парень обернулся и скрылся в подтрибунном помещении, не в силах больше выдержать всю эту боль от недавнего разочарования.
Софи, не в силах смотреть на эти терзания, почувствовала, как внутри неё всё вспыхнуло удушающей тревогой. Она не знала, куда идёт, а точнее почти что бежит, но ноги сами вели её вперёд, прочь от всего этого. Прочь от прискорбных английских трибун и понимающего Джоба, она просто стремилась вперёд. Поспешно шагала вперед, будто из последних сил и когда повернула за угол, в подтребунке, сразу же столкнулась с кем-то. С Педри.
Её хрупкое тело на миг потеряло равновесие, но сильные, привыкшие к контролю мяча руки мгновенно и аккуратно поддержали за локти, не давая упасть. Серо-голубые глаза, полные слёз, тревоги и какой-то слепой, животной потребности бежать, метнулись вверх и встретились с тёмными, умными, а сейчас — полными понимания и внезапной грусти.
— Прости... — выдохнула Софи, даже не осознав, что говорит по-французски. Её мозг отказывался работать, кроме одного участка, который яростно кричал «Джуд».
— Всё в порядке, — голос Гонсалеса был тихим, лишённым всякой праздничной эйфории. Он всё видел. Видел её на трибуне всю игру, сжавшуюся в комок от волнения. Видел, как она вскочила при их втором голе, но не закричала, а лишь схватилась за сердце. И конечно, он видел Джуда на границах поля — разбитого, одинокого, в ярости крушащего пластиковый ящик. Это был не образ врага, а образ такого же измотанного сезоном парня, чья мечта только что разбилась о штангу и гениальный гол испанского вингера. — Ты... торопишься к нему?
Софи лишь кивнула, сглотнув комок в горле. Всё внутри горело стыдом за эту суету, за свою слабость, но остановиться было нельзя. Она сделала шаг в сторону, обходя его.
— Поздравляю, — это слово вырвалось хрипло, почти беззвучно, будто украденное у самой себя и гнетуще повисло в воздухе между ними — формальное, ненужное, горькое.
Педри снова просто кивнул, и в его улыбке не было победы. Была лишь усталая человеческая симпатия.
— Спасибо, Софи. Иди. Ему сейчас нужнее.
Он мягко отпустил её локти, дав дорогу. И она побежала, не оглядываясь, по бесконечному, похожему на лабиринт коридору, где эхо празднующей испанской раздевалки смешивалось с гробовой тишиной из комнаты англичан.
Голос Джуда она услышала куда раньше, чем увидела заветную дверь. Нечеловеческий, хриплый рёв, больше похожий на стон раненого зверя, вырывался из-за тяжелого стального полотна.
— Оставьте меня, чёрт побери! ВСЕМ! Я СКАЗАЛ — ВСЕМ!
Софи, не раздумывая, рванула к двери и втолкнула её внутрь, не слыша предостерегающего оклика Джоба, который лишь на секунду отстал от неё в коридоре.
Она застыла на пороге. Воздух в раздевалке был густым от боли и ярости. Джуд стоял спиной к ней, согнувшись и упираясь кулаками в край центрального стола. Его широкая спина судорожно вздымалась. По полу валялись обломки пластикового ящика и несколько мятых бутылок с водой. Физиотерпевт и менеджер команды беспомощно переглядывались в стороне, не решаясь подойти.
— Джуд... — её голос прозвучал тише шепота, но он её услышал.
Он тут же резко выпрямился и обернулся. Его лицо было искажено гримасой такой чистой, нефильтрованной агонии, что у Софи похолодело внутри. В его карих глазах, всегда таких тёплых для неё, сейчас бушевала кромешная тьма. Он смотрел на неё, но не видел. Видел лишь воплощение всех этих ожиданий, всех взглядов с трибуны, всей этой невыносимой тяжести, что привела его к этому провалу.
— Ты... — его голос был хриплым, рваным. — Ты зачем здесь?
— Я... Я хотела... — она сделала шаг вперёд, инстинктивно протягивая к нему руки, желая обнять, прижать к себе, спрятать от этого мира, который только что так жестоко избил его.
Именно этого он и не смог вынести. Её жалости. Её сочувствия. В его воспалённом сознании это выглядело как последнее, самое горькое унижение.
— Не подходи! — он крикнул так, что эхо отозвалось по металлическим шкафчикам. — Не смей ко мне подходить сейчас!
Она замерла, совсем поражённая, но ещё до конца не веря. Слёзы ручьём текли по её щекам.
— Солнце, пожалуйста... Дай мне...
— Я СКАЗАЛ НЕТ! — он отступил на шаг, как от заразы, и резким, отрывистым движением оттолкнул её протянутые руки. Жест был не сильным физически, но таким сокрушительным в своей эмоциональной жестокости, что Софи отшатнулась, будто получила пощёчину. В глазах у неё мелькнуло не просто недоумение — там была смертельная, леденящая боль.
В этот момент в дверь как раз-таки вошёл Джоб. Он увидел всё: сгорбленную, трясущуюся от беззвучных рыданий Софи, брата, который, оттолкнув её, снова схватился за голову, будто пытаясь выдавить из себя дьявола. На лице младшего Беллингема не осталось и следа от былого оживления — только серая, усталая решимость.
Он не стал ничего говорить старшему брату. Не стал упрекать. Он просто шагнул к Софи, крепко, по-братски обхватил её за плечи — она вся дрожала мелкой дрожью — и мягко, но неумолимо развернул к выходу.
— Пошли, Софи, — его голос был тихим и твёрдым. — Сейчас не время. Пошли.
Она даже не сопротивлялась, просто позволила ему вести себя, глухо всхлипывая, не в силах даже смотреть по сторонам. Последнее, что она мельком увидела, прежде чем дверь захлопнулась, — это была спина Джуда. Он снова сидел на скамье, уткнувшись лицом в ладони, но теперь его плечи тряслись не от ярости, а от беззвучаных, давящих рыданий, которые, казалось, рвут его на части. Он уничтожил её порыв и уничтожил что-то в себе. И теперь им обоим от этого было только хуже.
Джоб молча довёл её до такси, усадил на заднее сиденье и сел рядом. Он не теребил шарф. Он просто смотрел в темноту берлинской ночи за окном, а Софи, отвернувшись к своему стеклу, наконец дала волю тихим, безнадёжным слезам. Всё было разбито. Даже её любовь, казалось, разлетелась на осколки там, в той проклятой раздевалке, под звук его срывающегося крика.
Примирение пришло не той же ночью. Оно приползло на рассвете, измождённое, покрытое синяками стыда. В её номер он постучался ближе к утру, когда серый свет едва начал сочиться сквозь плотные шторы. Джуд стоял на пороге, и от него веяло ледяным холодом улицы и абсолютной пустотой. На смену ярости пришло глухое, всепоглощающее отчаяние. Его глаза были пусты, на скуле красовался свежий синяк — он с размаху ударился о косяк, выходя из душа. Перевязанная рука бессильно висела вдоль тела.
Софи, не спавшая всю ночь, просто смотрела на него. В ней не осталось сил ни на крик, ни на упрёки. Была только усталость и та самая леденящая боль, которую он оставил в её груди своим отталкиванием. Но увидев его таким — окончательно сломленным, пустым, с синяком от собственной же слепой ярости — эта боль странным образом заныла по-другому. Не как обида, а как сострадание.
Он не просил прощения словами. Он просто шагнул вперёд, и его здоровое плечо тяжело опустилось на её хрупкую ключицу. Вся его огромная, сильная фигура обвисла, доверившись ей всецело, до последней дрожи.
— Прости... — хриплый шёпот разорвал тишину, горячий, влажный от слёз, которые он уже не мог сдерживать. — Прости, прости, прости... Я не... я не хотел...не должен был... Боже, Софи, я...
И тогда она просто шагнула и обняла его. Нежно. Бережно. Приняв весь его вес, весь его стыд, всю его сокрушительную боль. Он разрыдался — тихо, сдавленно, как ребёнок, который больше не может, уткнувшись лицом в её белоснежные волосы. Они просидели так долго, пока за окном не заалел рассвет — двое раненых людей в тишине разрушенного номера, находя в объятиях друг друга не страсть, а единственное убежище от мира, который они оба, казалось, сломали.
Когда слёзы наконец иссякли, осталась лишь измождённая тишина и прерывистое дыхание. Он лежал на кровати, прижавшись щекой к её животу, её пальцы медленно скользили по его коротким, чуть колким волосам.
И в эту хрупкую, едва восстановившуюся тишину, он неожиданно вбросил мину.
— Ты была рада? — его голос был глухим, без эмоций. Он не мог набраться смелости посмотреть прямо на неё.
Софи замерла, пальцы тут же застыли в его волосах.
— Чему?
— Победе. Своей Испании. Своей Барселоне и этим чертовым игрокам. — он сделал паузу, и в ней повисло что-то колкое, ядовитое. — Твоему Педри.
Она резко отшатнулась, будто её повторно ударили. Забавно, что всё тот же, самый близкий и любимый человек, проступки которого, она всегда была готова замять.
— Что? — её голос прозвучал в этой утренней пустоте совсем резко, с ледяной дрожью. — Что ты сейчас сказал, Джуд?
Он поднялся на локте, его глаза, ещё опухшие от слёз, теперь горели мутным, болезненным огнём, который наконец пробрался наружу.
— Я сказал то, что думаю. Ты же фанатка «Барсы». А они, все как один, либо фанаты сборной Испании, либо Аргентины. Да и ты с ним там так мило болтала... после матча, Трент видел вас в коридоре, — он не смог скрыть горечи в последних словах. Вся его боль, стыд и несостоятельность нашли выход в этом низком, ревнивом уколе.
В груди у Софи что-то пошатнулось. Сначала — жгучая обида. Потом — бессильная ярость.
— Ты серьёзно? — она встала с кровати, отойдя от него, как можно дальше, её голос дрожал от неверия. — Ты сейчас, после всего этого ада, после того как ты кричал на меня и отталкивал, лежишь здесь и ревнуешь меня к... к футболу? К сборной? К человеку, который просто попался на пути и проявил элементарное человеческое сочувствие, когда ты сам меня в спину толкал?
— Я не толкал тебя в спину! — взорвался он, тоже поднимаясь. — Я просто... я не мог, Софи! Ты не понимаешь! Ты не понимаешь, каково это — видеть её счастье на трибуне, когда у тебя внутри всё выгорело! Видеть, как она поддерживает того, кто только что отобрал у тебя всё!
— Я поддерживала ТЕБЯ! — она наконец крикнула в ответ, и слёзы снова хлынули из её глаз, но теперь это были слёзы полной несправедливости и жгучей обиды. — Всю игру, каждый твой пас, каждый сломанный тобой момент! Я молилась только за тебя! Да, мне больно от поражения, но не потому что выиграла Испания, а потому что ТЫ страдаешь! Потому что вижу, как это тебя убивает! А ты... ты смеешь спрашивать, рада ли я? Ты смеешь?
Его гнев под напором её слов стал сдуваться, оставляя после себя лишь жалкую, усталую пустоту и осознание собственной низости. Он видел её лицо — искажённое болью и предательством. И снова, как и тогда в раздевалке, ему стало невыносимо стыдно. Но на этот раз стыдно перед ней. За свои слова. За свою мелкую, уродливую ревность, которая вскрылась в самый неподходящий момент. В этот день получалось лишь всё портить.
— Я... — он бессильно опустил голову, зарываясь пальцами в волосы. — Я сволочь. Просто полная сволочь.
— Да, — тихо, но чётко согласилась Софи, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — На этот раз — да.
Он еле слышно подошёл к ней, не смея прикоснуться.
— Мне так стыдно, Софи. Так безумно стыдно. Я не знаю, что на меня находит. Это всё... это всё просто вылезло наружу. Вся моя злость на себя, на маму, на этот проигрыш... Я выместил это на тебе. И теперь ещё и это... — он сглотнул. — Я разрушаю всё, к чему прикасаюсь. Даже нас.
Она смотрела на него, на этого огромного, сильного мужчину, который сейчас выглядел потерянным мальчишкой и в её сердце шла война. Одна часть кричала, что так нельзя, что это непростительно, постоянно терпеть унижения и то недоверие. Другая — та, что помнила его слёзы у себя на животе, его беззащитность, — шептала, что он сломлен. По-настоящему. И что её отказ сейчас может добить его окончательно.
Девушка лишь глубоко вздохнула.
— Если ты так не понял, то я повторю, Джуд. Я не радовалась их победе, — её голос стал тише, но твёрже. — Я сожалела о твоём поражении. Это — разные вещи. И если ты ещё раз усомнишься в том, на чьей я стороне, по-настоящему... — она не договорила, но в её глазах промелькнула сталь.
Он понимающе кивнул, а потом осторожно, будто боясь спугнуть, протянул к ней руку. Не чтобы обнять, а просто — ладонью вверх. Ждуще. Просяще.
Софи, в первые мгновения, могла лишь просто смотреть на эту ладонь. На ту самую руку, что оттолкнула её несколько часов назад. А потом медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, положила свою руку сверху. Его пальцы тут же сомкнулись вокруг её, крепко, но не сдавливая.
— Больше никогда, — прошептал он, мягко прижимая её ладонь к своим губам. — Никогда не позволю этой дряни внутри снова так говорить. Ни о тебе, ни о нас. Клянусь.
В этот раз она не сказала «верю». Она просто позволила ему держать свою руку и шагнула ближе, положив голову ему на здоровое плечо. Это было не прощение. Не сразу. Это было перемирие. Хрупкое, зыбкое перемирие двух окопавшихся в своих ранах людей, которые ещё не знали, смогут ли отстроить разрушенное, но уже не могли вынести мысли о полной разлуке.
Следующие дни были тихими, почти затворническими. Они избегали громких слов и резких движений, будто оба носили внутри хрустальные осколки, которые одно неловкое слово могло снова ранить. Джоб, исполняя роль молчаливого союзника, помогал отгородить их от назойливых вопросов прессы и всё ещё язвительных взглядов Дениз, которая, казалось, почувствовала трещину и лишь ужесточила своё невидимое давление, сея семена сомнений через общие знакомые и пресс-релизы, где её сына всё чаще связывали с Еленой.
Операция прошла в закрытой клинике под Цюрихом, в атмосфере стерильной тишины и абсолютной секретности. Не было объявлений, никаких официальных заявлений от клуба или агента. Только белые стены, запах антисептика и его пальцы, вцепившиеся в её руку так крепко перед тем, как сознание унесло его в тёмные воды наркоза, будто она была единственным якорем в этом море неопределённости. Софи провела те часы в пустой, безликой комнате для ожидания, глядя в окно на швейцарские Альпы, такие же холодные и неприступные, как и страх внутри неё. Но когда он очнулся, бледный, с затуманенным взглядом, первым, что он прошептал сквозь сухость во рту, было её имя. И в этом было больше облегчения, чем во всех медицинских прогнозах.
Затем начался их великий, тихий побег. Он был продуман до мелочей, как военная операция. Заброшенные телефоны, купленные наличными билеты на частный рейс, фиктивные бронирования в других странах — всё, чтобы сбить со следа голодных до сенсаций папарацци и навязчивое внимание мира. Когда самолёт оторвался от взлётной полосы, унося их в ночное небо, Джуд, сидящий рядом с зафиксированной в ортезе рукой, впервые за многие недели глубоко, по-настоящему выдохнул. Он смотрел, как огни Европы тают внизу, превращаясь в россыпь булавок на чёрном бархате, и его плечо, наконец, перестало ныть не только физически. Они летели не просто в другую страну. Они летели в иную реальность.
И эта реальность обрушилась на них, едва они ступили на землю марокканского Марракеша.
Воздух. Первое, что поразило, — это воздух. Он не был просто тёплым или холодным. Он был плотным, осязаемым, сотканным из тысячи ароматов. В нём висела сладкая пыльца неизвестных цветов, дымок далёких костров, пряная резкость берберских специй, доносившихся с ночного базара, и едва уловимый, солоноватый дух пустыни, принесённый ветром с окраин города. После стерильного воздуха клиник и выхлопных газов европейских столиц это было подобно глотку живой, дикой воды.
Их вилла скрывалась за высокими стенами цвета спелого персика в одном из тихих анклавов за пределами шумной медины. За массивными деревянными воротами, украшенными кованым железом в виде сложных арабесок, мир изменился окончательно.
Это был самый настоящий рай, заточенный в четырёх стенах.
Центром вселенной, её сердцем и голосом, стал внутренний двор — рийад. И он заставил Софи забыть, как дышать. Прямо посередине, на ослепительно-белой мраморной площадке, бил фонтан. Не один, а целая каскадная композиция из трёх чаш, вырезанных из бледно-розового марокканского мрамора. Вода не лилась, а сочилась по его гладким бокам тончайшими, почти серебряными плёнками, чтобы с тихим, гипнотическим перезвоном упасть в следующую чашу, усыпанную свежими лепестками роз и жасмина. Этот звук — вечный, неспешный, умиротворяющий — заполнил собой всё пространство, вытеснив из памяти гул стадионов, грохот ссор и навязчивый шум мыслей. Он был музыкой покоя.
Вокруг фонтана бушевала жизнь, такая яркая, что поначалу резала глаза. В геометрических клумбах, выложенных изумрудно-синей мозаикой зеллидж, цвели огненные бугенвиллии, свисающие с пергол пурпурными и малиновыми водопадами. Меж ними белели нежные соцветия жасмина, их дурманящий, сладкий аромат висел в воздухе густыми волнами. Апельсиновые деревья, отягощённые плодами, отбрасывали на землю кружевную тень, а в углах, у стен, вздымались к небу стройные кипарисы, будто тёмно-зелёные стражи этого уединения. Воздух дрожал от жужжания пчёл и порхания ярких, невиданных бабочек.
Сама вилла, одноэтажная, с плоской крышей, опоясывала двор изящной аркадой. За арочными проёмами скрывались прохладные, полутемные комнаты с низкими диванами, заваленными десятками парчовых и бархатных подушек. Полы утопали в толстенных коврах с витиеватыми узорами, а свет проникал сквозь фонари из просечённого металла, отбрасывавшие на стены и потолки волшебные, танцующие кружева света и тени.
Но истинное волшебство ждало наверху. Терраса на крыше открывала панораму, от которой захватывало дух. Отсюда, под белоснежным пологом шатра, Марракеш лежал у их ног как диковинная шкатулка: плоские крыши старого города, окрашенные закатом в медовые и терракотовые тона; зелёный мазок пальмовой рощи Пальмерай; и, венчая всё, на самом горизонте — величественные, покрытые вечными снегами пики Высокого Атласа. Они розовели в лучах угасающего солнца, казались нереальными, нарисованными.
Джуд, всё ещё бледный от перелёта и боли, мягко обнял Софи сзади, прижавшись подбородком к её макушке.
— Ну что, цветочек? — его голос, хриплый от усталости, звучал теперь по-другому. В нём не было напряжения, только глубокая, почти невесомая усталость и что-то новое, похожее на зарю надежды. — Похоже на обещанный рай?
Она не смогла ответить словами, лишь кивнула, прижимаясь к нему ближе и чувствуя, как внутри тает последняя льдинка того берлинского утра. Здесь, в этом месте, где время текло под аккомпанемент фонтана, а мир ограничивался цветущими стенами, все обиды, все крики, вся боль большого мира казались страшным, далёким сном.
Он осторожно усадил её на груду мягких матрасов и подушек, устроенных прямо на тёплой плитке террасы, и опустился рядом, бережно устроив прооперированную руку.
— Здесь нас никто не найдёт, — прошептал он, глядя на багровеющую полосу заката над горами. — Ни звонков. Ни камер. Ни чужих ожиданий. Только ты, я, этот вечный шепот воды внизу и эти горы. Я буду заново учиться двигать этой рукой. А ты... ты будешь просто жить. Спать, читать, смотреть, как распускаются цветы. И пахнуть солнцем и жасмином. Обещаешь?
Софи взяла его здоровую ладонь в свою, прижала к своей щеке, чувствуя под пальцами твёрдые мозоли от мяча. Шёпот фонтана, доносящийся снизу, далёкий, печальный и прекрасный призыв муэдзина к вечерней молитве, тёплый ветерок, несущий с гор прохладу, — всё это было единственной правдой. Самой главной.
— Обещаю, — её голос звучал так же тихо, но твёрдо. — А ты обещай, что позволишь себе здесь просто быть. Не футболистом, не сыном, не героем. Не тем, кому всё время что-то должны. Просто Джудом. Моим Джудом.
Он не ответил. Просто наклонился и положил голову ей на колени, закрыв глаза. Длинные, тёмные ресницы отбрасывали тени на его щёки. Его дыхание, наконец, выровнялось, стало глубоким и спокойным, в унисон с мерным перезвоном воды внизу. В этом марокканском раю, под небом, усыпанным появляющимися одна за другой тропическими звёздами, началось их самое важное, самое тихое исцеление.
Утро начиналось с рассвета, окрашивавшего снежные пики Атласа в нежные персиковые тона. Джуд, вопреки всем запретам врачей, уже на второй день начал осторожную, почти незаметную гимнастику для пальцев прооперированной руки, сидя на краю мраморного фонтана и сжимая-разжимая кулак под наблюдением Софи. Его лицо искажала гримаса концентрации и боли, но он молчал, лишь изредка бросая на нее взгляд, полный немого вопроса: «Я всё делаю правильно?». Она в ответ просто кивала, протягивая ему чашку мятного чая с кедровыми орешками — сладкого, прохладного, как утро в их саду.
Днем, когда солнце достигало зенита и жара становилась знойной, они укрывались в прохладе внутренних комнат. Софи читала вслух старые французские романы, найденные на пыльной полке, а Джуд лежал рядом, закрыв глаза, и слушал ее мелодичный голос, растворяясь в нем, как в лекарстве. Иногда он засыпал, и она, заметив это, смолкала, лишь тихонько поправляла легкий плед на его талии и наблюдала, как подергиваются веки у его спящего лица — может быть, ему снились гонки за мячом по зеленому полю.
Но однажды, ближе к вечеру, когда жара немного спала, Софи, рассматривая через арочное окно далекие стены медины, сказала:
— Хочешь увидеть настоящий Марракеш? Не тот, что за нашими стенами.
Он насторожился, инстинктивно коснувшись ортеза. Риск быть узнанным все еще висел над ним тенью.
— Это... безопасно?
— Мы не пойдем в гущу толпы, — тут же успокоила она. — Я узнала о небольшом базарчике на окраине, где торгуют шелком и тканями, и разными пряностями. Там тихо. И я хочу купить тебе рубашку. Такую легкую, из местного шелка. Ты будешь в ней выглядеть... по-другому.
Он не смог отказать ей в этом «по-другому». Они вышли, закутавшись в просторные джеллабы, купленные накануне служанкой, с широкими капюшонами, скрывающими лица. Дорога к тому базарчику лежала через лабиринт узких, пустынных улочек, где ослики, нагруженные корзинами с апельсинами, были единственными живыми существами. Воздух здесь пах старыми камнями, глиной и тмином.
Магазинчик тканей оказался не магазином, а самой настоящей пещерой Аладдина. Он утопал в рулонах материй всех мыслимых цветов: здесь были огненно-рыжие, как марокканское закатное небо, индигово-синие, глубокие, как ночь в пустыне, изумрудно-зеленые, напоминающие листья их кипарисов, и золотые, расшитые тончайшей металлической нитью. Старый торговец с лицом, испещренным морщинами, как карта Сахары, молча наблюдал, как Софи, затаив дыхание, трогала ткани, пропуская шелк между пальцев, прижимая его к щеке, зажмуриваясь от наслаждения. Джуд стоял в стороне, прислонившись здоровым плечом к притолоке, и смотрел на нее. Видеть ее такой — увлеченной, живой, с горящими от восторга глазами — было для него лучшей терапией. Он видел, как она наконец выбрала ткань цвета сгоревшего охристого золота, с едва заметным винным отливом.
— Это точно для тебя, — сказала она ему, поднося отрез к его лицу. — Смотри какой цвет... он точно твой. Теплый и сильный.
Именно в этот момент мир за пределами пещеры из тканей напомнил о себе. На пыльную площадь перед лавкой высыпала ватага мальчишек лет восьми-десяти. Их крики, смех и азартные выкрики на арабском и берберском огласили тихий переулок. У них был мяч. Старый, потрепанный, но мяч. И тут же, на неровном пятачке между глиняными стенами, закипела своя, жаркая игра. Пыль взметнулась к небу, смешавшись с радостным гамом.
Джуд неосознанно замер. Взгляд его, только что мягкий и созерцательный, стал острым, сфокусированным. Он следил за каждым пасом, каждым неловким, но полным энтузиазма финтом, каждым ударом по воротам, обозначенным грудой камней. Его тело, даже травмированное, непроизвольно копировало движения — легкий наклон корпуса, перенос веса. Он больше не был просто наблюдателем. Он был там, с ними, на этой пыльной площадке, хоть и не физически.
Один из мальчишек, самый рослый, заметил высокого незнакомца в капюшоне, пристально следящего за игрой. Мальчик что-то крикнул своим друзьям, и игра на мгновение замерла. Десяток пар глаз устремилось на Джуда. Языкового барьера не существовало. Был лишь универсальный язык — язык футбола. Мальчик пнул мяч в сторону Джуда. Тот инстинктивно, ногой, мягко остановил его, прижав подошвой к пыльной земле.
Тишина повисла в воздухе. Потом самый маленький из мальчишек, с огромными карими глазами, неуверенно указал на ортез на руке Джуда и что-то спросил. Джуд не понял слов, но понял вопрос. Он медленно, будто совершая что-то очень важное, снял капюшон. Его лицо, хоть и отличное от тех, что печатали на местных плакатах, но всё же знакомое по смартфонам и редким трансляциям, озарилось смущенной, но теплой улыбкой. Он не стал ничего говорить. Просто осторожно, одной ногой, отпасовал мяч обратно в круг ребят.
Этого было достаточно. Игра возобновилась с новым пылом, но теперь в ней появился незримый участник — тот высокий джентльмен у лавки, который одобрительно кивал на удачный пас и с сочувствием качал головой на промах. Он был своим. Он понимал.
И Софи, стоявшая в тени лавки с свертком драгоценной ткани в руках, лишь наблюдала за этой сценой. Она видела, как напряжение окончательно покинуло его плечи. Видела, как в его глазах, отражающих пыльную возню и сияющие лица детей, зажглась не лучезарная звездная уверенность Джуда Беллингема — суперзвезды, а какая-то другая, более простая и глубокая радость. Радость человека, который нашел общий язык с миром без единого слова. Который, даже будучи сломленным, все еще говорил на языке, понятном каждому мальчишке на этой планете, — языке игры.
Когда они, уже с покупкой, повернули обратно к своему убежищу, солнце уже почти коснулось вершин Атласа. Джуд молча взял ее руку в свою — здоровую, крепкую. Он не говорил «спасибо». Он просто крепче сжал ее пальцы, а его большой палец провел нежный круг на ее костяшках. Этот жест, этот молчаливый контакт в пыльном переулке, под звуки затихающей детской игры и первый вечерний азан, значил для нее больше всех слов, сказанных до этого. Он возвращался. Не к славе, а к себе. И она шла рядом, держа его за руку, неся под мышкой сверток с золотым шелком — материальным обещанием их нового, тихого, выстраданного счастья.
Ночь накрыла Марракеш бархатным, тёплым покрывалом, расшитым бриллиантами звёзд. Воздух на террасе остыл, но хранил в себе дневное тепло, как память о солнце, смешиваясь теперь с прохладным дыханием, доносившимся с заснеженных вершин. Всюду царила тишина, нарушаемая лишь вечным, убаюкивающим шепотом фонтана внизу и редким, доносящимся издалека, лаем шакала в пустыне. Они лежали рядом на груде матрасов и подушек, укрытые одним легким, тонким покрывалом, глядя в бездонное небо, где Млечный Путь раскинулся сияющей, пыльной рекой.
Рука Джуда, уже свободная от ортеза на ночь, но все еще требующая осторожности, лежала на животе Софи. Его пальцы медленно, почти невесомо, выписывали круги на тонкой ткани её ночной рубашки.
— Смотри, — его голос, тихий и немного хриплый, нарушил безмолвие. Он указал здоровой рукой куда-то вверх, над зубчатым силуэтом медины. — Видишь ту яркую, чуть мерцающую голубоватым?
Софи прищурилась, следуя за направлением его пальца.
— Рядом с тем темным облаком, что похоже на верблюда?
— Да, именно. Это Вега. Одна из самых ярких. Говорят, на нее загадывают желания, которые касаются... нового пути. Нового начала.
Он повернул голову, чтобы посмотреть на нее. В серебристом свете звезд её черты казались высеченными из мрамора, а глаза были двумя глубокими, темными омутами, в которых тонули отражения всего звездного неба.
— У тебя есть такое желание? — спросила она, тоже поворачиваясь к нему. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Его дыхание, теплое и ровное, касалось её губ.
— Одно уже сбылось, — прошептал он. Его пальцы перестали водить по кругу и легли плоско, всей ладонью, на её низ живота, будто прикрывая что-то хрупкое и драгоценное. — Я здесь. С тобой. И моё плечо... оно больше не болит. Не так. Оно болит, но это другая боль. Боль заживления. А не разрушения.
— Это хорошая боль, — так же тихо ответила Софи, поднимая руку и касаясь его щеки. Кожа под её пальцами была гладкой, чуть прохладной. — Она значит, что ты живешь. Что мы... живы.
Он поймал её руку, прижал к своим губам, оставив долгий, тёплый поцелуй в центре ладони. Потом провёл её кончиками пальцев по своему лбу, сомкнутым векам, пухлым губам.
— Я так боялся, Софи, — признание вырвалось наружу, обнажённое и тихое, как шёпот самой ночи. — Не операции. Не того, что не смогу играть. Я боялся, что та ярость... та тьма, что была во мне тогда, в Берлине... что она навсегда. Что я навсегда останусь тем человеком, который мог оттолкнуть тебя.
— Но ты не оттолкнул, — её пальцы мягко скользнули в его короткие волосы. — Ты вернулся. Сказал «прости». И сейчас... сейчас ты здесь. Со мной. И ты снова мой мальчик. Мой звёздный мальчик, даже без стадиона и трибун.
— Твоя звезда, — поправил он, и в его голосе прозвучала довольная улыбка. Он приподнялся на локте, заслоняя от неё часть звёздного неба, и его лицо теперь было в тени, освещенное лишь снизу мягким светом от бра в нише. — Я хочу быть только твоей звездой, Софи. Самой близкой. Единственной, на которую ты смотришь.
Она не ответила, а просто потянулась к нему. Их губы встретились в поцелуе, который не был страстным или жадным. Он был исследующим. Нежным прикосновением, переписывающим карту друг друга заново, после всех бурь. Он был полон тихой благодарности, безмолвных обещаний и той глубочайшей нежности, что рождается только после совместно пережитой боли. Он целовал её, как в первый раз — с трепетом, с бесконечным удивлением, что такое совершенство, такая теплота может принадлежать ему.
Он не наваливался всем весом, помня о своей руке, но его здоровые ладони скользили по её бокам, ощущая изгибы её талии, ребра, лопатки сквозь тонкий хлопок, будто заново узнавая каждую линию. Его поцелуи переместились с её губ на щёки, на закрытые веки, на виски, на шею, оставляя за собой след из мурашек и тихого, блаженного вздоха. Каждое прикосновение было вопросом и ответом одновременно: «Ты здесь?» — «Я здесь. Всегда».
— Ты так прекрасна, — прошептал он, его губы коснулись её ключицы. — В свете этих звёзд... ты похожа на что-то древнее и вечное. Будто ты и есть эта ночь, эта пустыня, этот фонтан внизу...
— Перестань, — она слабо засмеялась, но её пальцы впились в его волосы, прижимая ближе. — Я просто Софи. Твоя Софи.
— Моя, — подтвердил он, и в этом слове прозвучала не собственническая нота, а глубокая, безоговорочная принадлежность. Как факт. Как закон природы. — Всё моё. И каждый твой вздох, и каждая слезинка, и каждая улыбка, что рождает эта ночь на твоём лице.
Он снова нашёл её губы, и поцелуй углубился, стал более уверенным, но по-прежнему бесконечно бережным. Его рука, та самая, что была травмирована, лежала неподвижно рядом, но пальцы здоровой руки осторожно расстегнули одну за другой пуговицы на её рубашке. Не со страстью, а с благоговением. Как разворачивают бесценный свиток. Кожа, открывшаяся его взгляду в лунном свете, казалась фосфоресцирующей, молочной. Он опустил голову, и его губы коснулись места над её сердцем, чувствуя его частый, но ровный стук.
— Я люблю тебя, — сказала Софи в пространство между его поцелуями, и её голос прозвучал громче шепота фонтана. Чётко и ясно, как клятва. — Люблю этого Джуда. Того, что плакал у меня на коленях. Того, что играет в мяч с мальчишками на пыльной площади. Того, что сейчас здесь, со мной. Всю твою боль, всю твою ярость, всю твою нежность. Всё. Навсегда.
Он поднял на неё взгляд. В его тёмных глазах стояли слёзы, но он улыбался. Широко, по-мальчишески, без тени той мучительной серьёзности, что преследовала его последние месяцы.
— Ты — моё «навсегда», Софи. Моё единственное, настоящее «навсегда».
Их соединение было не взрывом, а слиянием. Медленным, плавным, как течение реки под звёздами. Каждое движение было продуманным, осторожным, полным внимания к малейшей гримасе на лице другого. Не было спешки, не было желания взять или покорить. Было желание причаститься. Причаститься друг другу, этой ночи, этому невероятному миру, который они, уставшие и израненные, построили за высокими стенами своего райского сада.
Он шептал ей на ухо бессвязные слова на смеси английского и обрывков французского, выученного ради неё. Говорил о том, как пахнут её волосы — теми самыми лилиями и солнцем. О том, как её кожа на вкус — как прохладная мята и сладкие финики. О том, как её голос для него — единственная музыка, заменяющая все песни в мире.
А она, в ответ, лишь обвивала его шею, целовала его сольные слёзы, что скатывались по вискам, и повторяла, как мантру: «Я здесь. Я с тобой. Мы дома».
Когда волны удовольствия наконец накатили, они пришли не оглушительной бурей, а тихим, глубоким приливом, согревающим изнутри, растекающимся по жилам мирным, золотистым теплом. Они накрыли их одновременно, вырвав синхронный, сдавленный вздох, больше похожий на освобождающий выдох после долгой задержки дыхания.
Джуд осторожно опустился рядом, сразу же притянув её к себе, прижав спиной к своей груди, обвив здоровой рукой. Его лицо уткнулось в её волосы на затылке.
— Не уходи, — пробормотал он, уже на грани сна, пока его дыхание выравнивалось. — Никогда не уходи.
— Никуда, — прошептала она в ответ, накрывая его руку на своем животе своей ладонью. Под её пальцами пульсировала тихая, новая жизнь — отголосок их любви, зародившаяся в эту самую ночь под марракешскими звёздами, но пока ещё безмолвная и никому не известная тайна. — Я всегда буду здесь.
Они заснули так, сплетённые воедино, под бесстрастным и вечным взором звезды Вега, под которой, как гласит легенда, загадывают желания о новых началах. Их новое начало, тихое и исцеляющее, пустило в эту ночь самый глубокий и прочный корень. А в её утробе, как драгоценная жемчужина в раковине, начало зреть их будущее — пока ещё тихое, неосязаемое чудо, плод этой ночи прощения, нежности и звезд.