«Мятно‐апельсиновый Романс»

¿Qué horas son, mi corasón?
[Который час, сердце моё?]

© Manu Chao — Me Gustas Tú

****

Почти зашедшее за горизонт солнце накрыло улицы малиновым отблеском реки и тёмными тенями построек. Мир вокруг фигур затих, как театр во время антракта, в ожидании следующих действий, кардинально меняющих сюжет.
Город медленно, но верно погружался в тягучую, смольную сонливость, секунды встревали в голове замедленным эхом, а минуты оседали мёдом на бархатной коже. Время заметно запозднило за обстановкой на улице – четыре часа вечера явно не были воодушевлены каким-либо желанием продуктивности, в их распоряжении находилось желание романтики, тяга к прикосновениям, ощущениям неоправданной близости.

В небольшом помещении династической гончарной мастерской «Fi-Lover», на скрытой от навязчивого света улице Тэян, что была как всегда прогрета жаром печей и холодом тел, происходило историческое событие. Одно, как раз в сто лет, аккуратное, словно почерк каллиграфа, нежное, как разогретая в руках глина.
Аромат именитых духов "Romanus Acris Dulcisque.(романс острого и сладкого)" известной местной марки пылился в уголке верхней полки над свеже-слеплеными изделиями, распыляя на них тяжёлый след — острая нотка перца, что не вызывала возбуждённых ассоциаций, а наоборот, приятно ложилась на предметы вокруг, излучая приятное жгучее облако; А малиновая кислинка проникала в воздушную текстуру материала, в каждую случайную пору, заражала рецепторы и дурманила голову, казалась такой нервозной и искрящейся для привыкания, но слишком уловимой и настойчивой для игнорирования.

Помещение сияло ровным, как скатерть на праздничном столе освещением, которое придавало ему солнце, чьи лучи ещё активно пробивались сквозь "преграды" из стен и домов перед панорамными окнами. Эта скрытность от всего мира, подобно тайному убежищу прятало уязвимость, давала личности раскрыться в вылепленных изделиях, а телу раствориться в лёгком глинянном духе, как в горячем источнике. Слова в такой обстановке были попросту не нужны; Деньги, служившие платой за время, проведённое здесь, не имели ценности наравне со спокойствием и уединением с теми, кому готов отдать всего себя. Этот островок стал местом возрождения, когда чувствуешь, как тело приятно обмокает в парах, обитающих тут, глаза начинают моргать всё менее усердно, а язык начинает заплетаться.
Реальность теряется, эмоции стираются, остаётся только маленькая частичка интуиции и сердце, набитое любовью, словно игрушка пухом.

В студии играла тихая музыка. Баллада о любви — самый подходящий жанр в столь прекрасный вечер. Мастер — мужчина с приятной внешностью, в фартуке кофейного цвета неспеша объяснял, показывая на практике, как пользоваться гончарным кругом. Его голос звучал вовлечённо, почти интимно, когда он, легко касаясь рук Миён укладывал их на глину, давая девушке прочувствовать текстуру материала. Сана старалась внимательно наблюдать за его движениями, на ходу засыпая, так как эта обстановка уж слишком разморила её. Она могла слушать хозяина заведения только через слово, и изредка терялась, когда неожиданно выходила из гипноза.

— Глина будет справа от вас, — указал он на накрытую полиэтиленом большую посудину, откуда можно было брать столько глины, сколько потребуется. Наступила тишина, не давящая, но ожидающая следующих фраз. Наконец, мужчина, развязывая фартук с талии, продолжил, — Я буду в соседней студии, если понадобится помощь.

Он неспешно ушёл, оставив девушек наедине друг с другом.

— Ой, — тихо шепнула Миён. Не драматично, а внимательно, заметив выбивающуюся из обстановки деталь. — Сан, дай поправлю фартук.

Девушка поднялась со своего места и быстро омыла руки с мылом. На вопросительный вздох Саны, она молча подошла к ней за спину. Тонкие пальцы аккуратно приподняли складку из свитера со спины и дотянулись до двух шнурочков из грубой, обшитой нитками ткани. Сначала узелок, потом две петельки, и вот, аккуратный бантик уже не вызывает пульсирующего сомнения несовершенства, а гармонично вписывается в общий портрет.

Миён села на стул, подкрутила педальку под собой и уселась поближе к кругу. В её глазах это мимолётное действие осталось позади, но ещё играло красивой ноткой заботы.
А Сана, лениво выставив руки на круг застыла, оставшись в фоновом смятении. Вся эта липкая сонливость испарилась ещё с момента, как руки Миён слегка прилегли ей на поясницу, незначительно, но бодро. В её голове это мгновение визуализировалось с многократной скоростью, повтор этой сцены въелся в подкорку и отказывался уходить, даже под предлогом отвлечься на лепку.

И всё же, рано или поздно в её тело пришло умиротворение и настрой к вырисовыванию неповторимого узора из поддатливой глины. Она начала с низов: скатала в ладошках что-то, что было похоже на шар, чуть примяла с боков — и в силуэте уже видны плавные изгибы, соблазнительные и какие-то особенные, знакомые. Сана аккуратно запускала пальцы вовнутрь вылепленной формы, и вскоре в ней появилось углубление. Её руки постоянно неосознанно напрягались, дрожали, изредка дёргались и ударяли по изделию, оно мялось, теряло задуманный облик. Она смотрела на него и вслушивалась — в музыку, играющую где-то в углу помещения, в своё дыхание, что бывало, сбивалось, и в то, что происходит слева от неё. Она прислушивалась к Миён. Перед глазами у неё было чадо, что она создала, смешивая в нём все свои эмоции и навыки работать в исскуством, но её мастерство не оставляло ощущение, что всё, что она сейчас видит — нарисовано каким-нибудь неумёхой, студентом, ребёнком. Будто она — прохожий, которому посреди пути вручают этот рисунок, как что-то позорное, то, от чего хотят избавиться, как будто хотят наглядно показать, как люди плохи в таких странных, юродивых рисунках.

И пока Миён, как думала Сана – "Сидит, лепит и думает о чем-то своём", – она была буквально одержима мыслями обо всём, что произошло и происходит. Это не вызывало жалости, чувства упущения или страха, этот процесс просто был, как что-то естественное. Он поражает мозг, даёт импульс, который не уходит просто так. Сана думала без пинка и перерыва, и никак не могла прийти к завершающей фразе, поставившей всё это безумие на "стоп".

Миён же была полностью поглощена процессом. Её удовлетворяло это дело, приносило необъяснимый релакс, сближение с собой и порядок в голове.

Пойти в гончарную было исключительно её инициативой, и когда она услышала положительный ответ от Саны, восприняла это как возможность сблизиться, проникнуться общением и присутствием друг друга. И, если вспомнить несколько пикантные представления – целью Миён отчасти стало помочь себе раскрепоститься, в разговорах и действиях. Но, судя по всему, она поняла, что для этого нужна более личная обстановка. Это был вызов самой себе, устойчивый флажок на вершине горы, стремительность уйти от самой себя, как от настырной модели поведения в объятия к той, ради которой она способна на намного более безбашенные вещи.

Она решила поставить точку этому этапу, подойти ближе, дотянуться до искры; Сказать что-то, что поймёт только она и Сана, показать себе и ей, какой разной бывает любовь.

⊱ ✾ ⊰

twice – candy
There's something bout your love, it keeps me up And the rush goes straight to my brain
[Есть что-то в твоей любви, что не дает мне уснуть. И этот поток идёт прямо в мозг.]

⊱ ✾ ⊰

Вязкая тишина прошедшего дня окутала помещение. Воздух в нём наполнился лёгким ванильным ароматом, растворяя в нём белый интерьер. В это время всё неспеша замедлялось – движения снижали привычный темп, слова извивались у языка, оставляя место на раздумья, представление добра и зла терялись в тысячах других терминов, и ты уже не можешь говорить ни о чём другом. Ощущения становятся более колебимыми, притуплёнными, оповещая о высшей степени безопасности в родных стенах.

Этот вечер был для меня как никогда особенным, по-тихому страстным.
С давнего момента того разговора я почувствовоала, будто расцвела, облегчила не только состояние души, но и совесть, тело. Я нашла важную её часть – ключик, то, чего мне так не хватало, что смогло распереть моё сердце ярким светом в конце тоннеля.
Её свежие объятия оставляли на коже мятное жжение, тонкие пальцы ювелирно вырисовывали карту вечной тактильной памяти: едва касались шеи, рук и ног, оставляли светлые следы и осязаемое освобождение; Аккуратные слова, растягивая удовольствие ласкали слух, голос пробуждал ребёнка, что годами прятался в моей неугодной душе. Она посвятила всю себя мне, а я ей — мы те, кого давно искали, и те, кто нашли. Словно бесконечная вселенная, новый мир, абсолютно непривычная тактика, тир, где каждый выстрел – выигрышный.

Я долго думала обо всём: о встречах, принёсших хороший опыт, о касаниях, будоражащих несусветные чувства, о речах, которые касались самого сердца; но её присутствие заменило всё то, что я испытывала раньше. Мой, как никогда раньше тусклый, картонный мир крутился вокруг её, воздушного и мечтательного – загораясь новыми огнями и мечтами, открывая все "чувствительные" зоны, мурашки на которых не пробегали ни разу.
Я не переставая изучала её – её мимику, движения, интенсивность взглядов и эту странную, успокаивающую медлительность, будто ребёнок смотрит на своего родителя, учится у него любви, жизни, моральным ценностям. Но моей единственной ценностью в данный момент была она – та, что соблазнительно пахнет цитрусом, холодным осенним вечером и ромашковым чаем. Та, которая не сделала ничего, чтобы моя кровь, будто намагниченная, сама чувствовала её присутствие и тянула в нужную сторону, подобно самому верному компасу.

И ведь ещё пару дней назад я упорно думала об усталости, о том, как жить эту жизнь, есть ли у этого всего какой-то план, и где просветиться для его понимания. Однако уже сегодня, я, без всякого страха перед будущим моментом лежу у неё на коленях, живу настоящим, ценным. С плюшевым пледом в ногах, в полусне стараюсь слушать и комментировать её очередную историю, по-смешному абсурдную. Над ухом слышен её сладкий лепет, мои разгорячённые щёки чувствуют ненавязчивую вибрацию её тела, как детская, простая колыбельная. Руки обняты её ладонями, в глазах ванильный фильтр, и я чувствую, что по-настоящему счастлива. Больше мне не нужно пускать всю энергию в один оборот, терять её и не получать отдачи. Я могу просто прийти к ней в объятия, укрыться в безмятежных словах и признаниях, поддержать, подумать или поговорить. Она может довериться мне, как и я ей.

— Может, чаю? Кажется, я уже утомила тебя своими рассказами. — спросила она, посмеявшись. Её кристально чистый, буквально сахарный тон мигом убрал сон из головы.

Я подняла на неё взгляд – благородное, немного потухшее выражение лица, словно портрет невинной леди; искрящиеся глаза – как сварка, запретная, но тянущая взгляд. Еле заментый жест – она слабо коснулась рукой моего плеча, подталкивая к ответу, хаотично проводя пальцами по ткани кофты. В моей голове запели сотни ангелов, хором, напоминающим попадание в рай, приветственную мелодию перед апостолом. Я зависла на несколько секунд, после слабо прошептала, почти что так, будто говорю по секрету всему свету, вещаю сокровенную тайну, что должна быть лишь между нами.

— Ты не утомила. Наоборот, даже ободрила. — я положила свою руку на её, — А на чай я согласна, — я улыбнулась, на что она, хихикнув, встала, и я убрала голову с её колен.

Голые ступни мялись на мягком бежевом линолеуме, проходя на небольшую кухню, где уже большим, тяжёлым облаком расплылся объёмный аромат зелёного чая. Кислинка лимона оседала на языке ещё задолго до пробы, стояло лишь учуять его лёгкую музыку в сочетании с горьковатым имбирём и душистым шиповником. Она быстро взяла из корзинки сочный, наливной грейпфрут, что отличался от остальной компании апельсинов и яблок алым цветом. Еле слышный писк мякоти от давления ножа, и вот, он во всей своей красе располагается на белой тарелке, служащей фоном этой композиции.

Я разлила чай по кружкам, сознательно, на пару секунд погрузившись в гармонию звука, что издавала заварка при переливании. Поставила кружки на стол, села и закинула ногу на ногу, углубившись в свои мысли, и со времнем перестала замечать и слышать всё, что происходило вокруг меня.

— Ты такая спокойная, когда думаешь. — сказала она, заметив задумчивое выражение моего лица.

Я прониклась её фразой, словно чем-то меланхоличным, тревожным, но без громких вопросов. Смысл же был абсолютно безобиден и нейтрален, не как ветхое предположение, а как железная констатация факта, не дающая определённых надежд.

Я проговорила, всё также пусто глядя в пол, — Мы разные, слишком. — я не знала, к чему сказала именно это, но в моменте эта фраза казалась мне границей, которую нужно не поставить перед стеной, а принять как должное. В моей голове она играла красками контраста, показателем, что противоположности, независимо от полюсов притягиваются.

— Как бурный океан в шторм и гавайский пляж. — выдала она, помешивая чай, постукивая ложкой о края чашки. — Ты молчишь, анализируешь окружающие предметы и людей, а после делаешь выводы точнее любого чертежа. — её слова казались гипотезой, до того момента, пока я не осознала смысл.

— А ты со времнем изменилась, ведь раньше и твои размышления отличались особым подходом. — вздохнула я, и после добавила, осторожно, но уверенно. — Это было видно сразу.

Она допустила смешок в никуда, — Противоположности притягиваются, — с её губ эти слова сорвались мягко и одновременно резко, как камень со скалы прямиком в скоротечную реку, приговор на всю жизнь, но не на каторгу, а на совместное осознание и вкус к жизни, как то, будто меня свели с человеком, к которому я яростно скрывала какую‐либо симпатию. Отрицала то, что видел кто-то другой невооружённым глазом.

Меня рассмешили её слова, хоть и не с комической стороны, а больше с той, на которой полотном раскрывалась моя будущая жизнь цветастым граффити – без плана и страха, без неизвестности и темноты, а с ней. Только с ней. С той, что пахнет цитрусовым вихрем, эмоциями и чистым дофамином.

— И то верно, — кивнула я, приняв вердикт обрамления жизни этим узором вечности, покорности тому, к чему так быстро пристрастился.

⊱ ✾ ⊰

Любовь — это далеко не про первое впечатление. Не про спазмы в теле от бабочек, постепенно превращающихся в маленьких дьяволов, не о физической тяге и одержимости. Это человек, место или событие, которое заставляет тебя чувствовать себя в совершенно другой вселенной.