Глава 24
Время, которое раньше тянулось как резина, теперь летело стремительно. Мерлин ловила себя на мысли, что дни сливаются в один непрерывный поток счастья — утро, день, вечер, ночь, и снова утро, и всё это время рядом с ней был он. Каждый новый день приносил что-то своё — маленькую радость, неожиданную нежность, новый шаг в их странных, запретных, но таких желанных отношениях.
Болезнь отступила окончательно. Организм Мерлин, словно чувствуя, что за ним теперь есть кому заботиться, перестал бунтовать. Температура держалась в норме, кашель исчез, и даже тёмные круги под глазами стали почти незаметными. Она снова стала есть с аппетитом — с тем самым аппетитом, который пугал её саму, потому что в детдоме она привыкла к постоянному чувству голода. А здесь... здесь она могла есть всё, что хотела, и Мирон только поощрял это, покупая её любимые фрукты, йогурты, шоколад.
Она поправилась. Не сильно — всего на пару килограммов, но этого хватило, чтобы её щёки округлились, а фигура стала более женственной, мягкой. Она замечала это в зеркале и улыбалась — впервые в жизни ей нравилось то, что она видит.
— Ты похорошела, — сказал Мирон однажды, когда она вышла к завтраку в новом платье — лёгком, летнем, с цветочным принтом. Он смотрел на неё так, что у неё перехватывало дыхание — с восхищением, с гордостью, с той самой тёплой искрой, которую она научилась распознавать.
— Это твоя заслуга, — ответила она, садясь напротив него. — Ты меня кормишь.
— Не только кормлю, — он улыбнулся той своей редкой, тёплой улыбкой, которая появлялась только для неё, — я тебя люблю. Это лучше всякой еды.
Она засмеялась — легко, свободно, как не смеялась никогда в жизни — и потянулась через стол, чтобы поцеловать его в щёку. Он поймал её руку, поцеловал пальцы, и этот жест был таким естественным, таким домашним, что Мерлин почувствовала себя по-настоящему счастливой.
Их дни наполнились ритуалами. Утром — совместный завтрак, за которым они обсуждали планы на день. Днём — если Мирон был в больнице, Мерлин занималась своими делами: читала, гуляла в саду, училась готовить с помощью горничной, которая оказалась доброй женщиной с большим сердцем. Вечером — они всегда были вместе. Иногда смотрели фильмы, иногда просто сидели в гостиной и разговаривали, иногда Мирон играл на пианино — она не знала, что он умеет играть, пока однажды не спустилась ночью за водой и не услышала тихую, грустную мелодию, льющуюся из гостиной.
Она стояла в дверях, слушая, как его длинные пальцы касаются клавиш, извлекая звуки, которые заставляли её сердце сжиматься от нежности. Он играл что-то классическое — она не знала названия, но музыка была красивой, печальной, полной тоски по чему-то несбывшемуся.
— Не знал, что ты играешь, — сказала она тихо, когда он закончил.
Он повернулся к ней, и в лунном свете его лицо казалось почти прозрачным — красивым, уставшим, родным.
— Я много чего не рассказывал, — ответил он. — Ещё успеется.
С тех пор она часто просила его играть. И он играл — для неё, только для неё. Музыка стала их языком, на котором они говорили о том, что не могли выразить словами.
Они начали выходить в город. Раньше Мерлин боялась покидать дом — ей казалось, что все вокруг смотрят на неё, оценивают, осуждают. Но Мирон брал её за руку, и страх исчезал. Они гуляли по паркам, ходили в кафе, в кино, в маленькие уютные ресторанчики, где никто не знал, кто они друг другу, и они могли быть просто парнем и девушкой, а не врачом и пациенткой, не отцом и дочерью.
Однажды в парке, когда они сидели на скамейке и ели мороженое, к ним подошла маленькая девочка с воздушными шариками.
— Вы красивая пара, — сказала она, глядя на них своими большими голубыми глазами.
Мерлин замерла, не зная, что ответить. Но Мирон улыбнулся девочке, купил у неё все шарики и подарил их Мерлин.
— Да, — сказал он, глядя на неё, — мы красивая пара.
Когда девочка ушла, Мерлин повернулась к нему.
— Ты не против? — спросила она. — Что она так подумала?
— Нет, — ответил он. — А ты?
— Нет, — прошептала она, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Мне нравится.
Он взял её за руку — просто, естественно, как будто всегда так делал — и они пошли дальше, держась за руки, в окружении разноцветных шариков, которые плыли за ними, как маленькие облака счастья.
Их отношения становились глубже, серьёзнее. Мерлин перестала бояться его прикосновений — теперь она сама искала их. Она могла подойти к нему, когда он работал в кабинете, обнять со спины и положить голову на его широкое плечо, чувствуя, как он расслабляется под её прикосновениями. Он мог прийти в её комнату ночью, когда ему не спалось, и лечь рядом, обнимая её, слушая её дыхание, чувствуя тепло её тела.
Они не заходили дальше поцелуев и объятий — пока нет. Мерлин была готова идти дальше, но Мирон сдерживал себя. Он хотел, чтобы она была уверена, чтобы не было сомнений, чтобы она никогда не пожалела о том, что происходит между ними.
— Когда ты будешь готова, — говорил он, — ты скажешь. А пока — я подожду. Ты стоишь того, чтобы ждать.
И она ждала. Не потому, что боялась — а потому, что понимала: спешка может разрушить то хрупкое, прекрасное, что строилось между ними.
Они стали больше разговаривать.
________________________________
Такая прекрасная тёплая глава😊