Любовь моя-кучерявая

Алина вышла на балкон, оперлась о холодные перила и сделала глубокий вдох. Из гостиной доносились приглушённые голоса телевизора и низкий, спокойный голос бабушки. Вахит, умиротворённый и будто сбросивший груз после разговора с матерью, тихо что-то ей отвечал. Из кухни плыл умиротворяющий звук льющейся воды и звон посуды — мама наводила порядок.

На полу балкона она увидела сложенный листок. Одна-единственная записка заставила сердце сделать резкий, сладкий прыжок. «На крыше. Жду». Она крикнула в приоткрытую дверь, что выйдет на пять минут подышать — голос прозвучал странно в её собственных ушах, — на ходу натянула на себя толстовку Вахита, ещё хранившую запах домашнего уюта, и выскользнула в подъезд.

Лестница, ведущая наверх, была тёмной, узкой, знакомой до каждой трещинки в штукатурке. Она поднималась быстро, почти бегом, и с каждым шагом по ступеням тяжёлый день — боль в глазах брата, груз его признаний, липкое чувство собственной беспомощности — будто осыпался, оставаясь где-то внизу. Она с силой толкнула тяжёлую, скрипящую железную дверь.

Он стоял не спиной, а полуобернувшись, будто чувствовал её приближение каждой клеткой. Увидев её, он не произнёс ни слова, не улыбнулся, не сделал ни одного лишнего движения. Он просто широко открыл руки. И это был самый ясный, самый понятный язык в мире. Она шагнула в это пространство, не думая, уткнувшись лицом в грубую ткань его куртки, узнав знакомый запах: ветра с улицы, табачного дыма и чего-то неуловимого, что было просто им.

Он молча сомкнул руки на её спине, прижал с такой силой, что у неё на миг перехватило дыхание и поплыл мир перед глазами, и приник губами к её виску, к волосам.
— Всё? — только и выдохнул он, и его голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, прозвучал прямо у неё в ухе.
— Всё, — пробубнила она. — Тяжело было. Но... мы справились. Кажется.

Он отодвинулся ровно настолько, чтобы можно было увидеть её лицо в свете, падающем с неба. Его пальцы, неожиданно нежные сейчас, осторожно провели под её глазами, где, она знала, залегли фиолетовые тени усталости.
— За день исхудала вся, — констатировал он голым фактом. Но в этой грубой простоте таилась такая забота, что у неё комом подкатило к горлу, заставив быстро моргнуть.
— После такого и не удивительно, — она попыталась выжать из себя подобие улыбки, получилось что-то кривое и дрожащее.
— Молчи, — приказал он мягко, почти шёпотом, и это не было приказом, а разрешением — не пытаться, не напрягаться. Он наклонился, и его губы нашли её губы.

Этот поцелуй не был похож ни на один предыдущий. Не был он страстным, как тогда на крыше. Этот поцелуй был медленным, глубоким. Когда они наконец разъединились, пространство между их лицами было горячим.

— Ладно, — прошептал он, прижимая её лоб к своему. — Хватит. Хватит про плохое. Теперь — про нас. Только.
— А что про нас? — она обвила его шею руками, чувствуя, как под толстой тканью толстовки кожа покрывается мурашками.
— А то, что я скучал, — признался он с детской прямотой. — Весь этот бесконечный день. Хотя мы виделись всего... сколько, часов десять назад?
— Я тоже, — выдохнула она, и это была не любезность, а чистейшая правда. Среди хаоса мысль о нём была тихой и невероятно тёплой точкой.

Он улыбнулся — той самой редкой, настоящей улыбкой, которая на мгновение стирала с его лица все следы улиц и суровой жизни, делая его глаза беззащитными и молодыми. Потом, не говоря ни слова, его сильные руки опустились на её бёдра, легко, будто она невесомая, приподняли и усадили на широкий бетонный выступ ограждения, а сам он встал в образовавшееся пространство между её расставленных ног.
«По-моему, это что-то мне напоминает», — мелькнуло у неё в голове.
Она инстинктивно обхватила его за талию лодыжками, замкнув круг.
— Страшно? — спросил он, глядя на неё снизу вверх, и в его глазах искрилась тень старой, знакомой игры.
— С тобой — ни капли, — ответила она без тени сомнения, и это тоже было правдой.
— Умница. Правильный ответ.

Если бы она наклонила спину, то сразу же упала бы вниз, но рядом с Валерой ей было не страшно. Она знала, что он поймает её, спасёт, чего бы это ни стоило.

Он притянул её к себе, и их губы снова встретились, но теперь это была лёгкая игра. Короткие поцелуи в уголки губ, в кончик носа, в упрямый подбородок. Он ловко уворачивался, когда она пыталась поймать его всерьёз, и она начала смеяться — тихо, счастливо. Потом игра кончилась. Он перестал шутить и стал целовать её всерьёз — медленно, сладко, с той сосредоточенной нежностью, от которой у неё холодели пальцы ног. Его руки скользили по её бокам, ощупывая контуры под толстой толстовкой Вахита, которую он явно не хотел бы одалживать, но его никто не спрашивал. Потом они сомкнулись на её пояснице, прижимая с такой силой, что не оставалось места для воздуха.

— Знаешь, что я сегодня, пока тебя не было, осознал? — проговорил он наконец, его губы двигались по её шее, оставляя влажные, горячие следы.
— М-м? — почти простонала Алина.
— Что ты у меня как самая настоящая ломка, — прошептал он. — Самый сильный и опасный наркотик. Без дозы — трясёт, и мир в серых тонах. Даже если прошло всего несколько часов.
— Валера... это слишком, — она слабо попыталась возразить, запрокидывая голову дальше, подставляя шею его губам, полностью опровергая свои же слова.
— Зато начистоту. Я с тобой, кажется, вообще только честным и научился быть... Не надо врать, не надо играть.

Она рассмеялась снова, и звук этого смеха был чистым, прозрачным. Он подхватил его, поймал её губы и поцеловал.

Этот долгий поцелуй... В нём была не только страсть. Когда их губы наконец разомкнулись, осталось чувство лёгкой, приятной пустоты в голове, как после долгого плача, который смывает всю боль.

Они стояли, прижавшись лбами друг к другу, и Алина с закрытыми глазами слушала, как его дыхание выравнивается.

— Я так и знал, что ты прибежишь сюда, — сказал он наконец, его голос был низким и ворчливым, но в этой ворчливости сквозила нежность. — Словно чувствовал. Весь день под лопаткой кололо, будто ты звала.
— Не звала, — прошептала она. — Просто... очень хотелось, чтобы ты был рядом. Чтобы всё это как-то... остановилось.
— Ну вот, остановилось. На паузе. У нас с тобой есть только этот ветер, эти звёзды, которых почти не видно, и... — он сделал паузу, целуя её в лоб, — и эта моя дурацкая куртка на тебе. В ней ты выглядишь смешно.
Она фыркнула, но обняла его крепче.

Он снова привлёк её к себе, но уже не для поцелуя, а просто чтобы держать. Его подбородок уткнулся в макушку, и она чувствовала, как вибрирует его грудная клетка, когда он говорит.
— Я сегодня тоже кое-что обдумал.
— Да? — она прикрыла глаза, растворяясь в этом тепле и звуке.
— Да. Насчёт завтра. И послезавтра. Ты же когда-нибудь закончишь учиться. Потом что?
Вопрос повис в воздухе. Она сама боялась себе его задавать.
— Не знаю. Работать. Помогать. Может, в колледж... — голос её затих. Все эти планы казались сейчас такими нереальными.
— Колледж — это хорошо, — твёрдо сказал он. — Надо. Ты умная. Твоя голова должна работать, а не руки стирать до мозолей где-нибудь на складе.
— А как же... — она начала и запнулась.
— Как же я? — он закончил за неё и рассмеялся коротким, сухим смешком. — Огонёк, я свою дорогу уже выбрал. Она не гладкая, но я по ней иду. И буду идти. Но это не значит, что ты должна идти рядом. Ты можешь идти по своей. Ровной. А я... я буду рядом. Чтобы в любой момент можно было взять тебя за руку. Или прикрыть от ветра. Поняла?

Она поняла. И от этого понимания внутри всё перевернулось. Он не тянул её в свою жизнь с её рисками. Он отталкивал, направляя в сторону чего-то светлого и стабильного. И брал на себя роль щита. Это было одновременно и больно, и безумно трогательно.
— Это нечестно по отношению к тебе, — выдохнула она.
— Кто сказал, что я собираюсь быть честным? — он ухмыльнулся в её волосы. — Я буду эгоистом. Буду знать, что моя девушка — самая умная и красивая, учится на кого-то там важного, и у неё всё будет хорошо. Это будет моя личная гордость. Моя награда. Так что не отбирай у меня её.

Она не могла сдержать смех, который прозвучал немного влажно. Он всегда умел перевернуть всё с ног на голову.
— Ладно, диктатор, — пробормотала она, прижимаясь к нему.
— Вот и умница.

Они простояли так, кажется, целую вечность, не шевелясь, просто делясь теплом и тишиной. Кажется, Алина уже и забыла, что сказала всем, будто выйдет на пять минут.

Наконец, с неохотой, она оторвалась от него.
— Мне пора. Иначе мама поднимет на ноги весь подъезд, а Вахит расплачется, подумав, что потерял меня.
— Знаю, — он не стал удерживать, не стал тянуть время. Аккуратно помог ей спуститься на твёрдый бетон, но не отпустил её руку, сцепив свои пальцы с её пальцами. — Провожу. До двери.

Они спустились вниз по тёмной лестнице, он снова прижал её к прохладной стене и поцеловал — уже на прощание. Коротко.
— До завтра, Огонёк мой.
— До завтра.

Она обернулась на последней ступеньке перед дверью в квартиру. Он не махал, не улыбался. Просто стоял и смотрел. И этот долгий, неподвижный взгляд говорил больше, чем любая клятва. В нём было и прощание, и та самая мучительная «ломка».

Дверь в квартиру закрылась за ней с тихим щелчком. Но внутри, глубоко под рёбрами, всё ещё пылало тепло от его прикосновений, а на губах, казалось, оставался вкус его поцелуев. Впереди была ночь, а за ней — завтра. Их первое совместное «завтра».

Тт: Fairy.ann
Глава получилась длинной, вообще она планировалась на 3000 слов, но я многое решила убрать, т.к это было лишним и слишком скучно.
Кстати, НЕ ДУМАЙТЕ, ЧТО У АЛИНЫ С ТУРБО ОТНОШЕНИЯ ТОЛЬКО ПОЦЕЛУИ ДА ОБНИМАШКИ!!! На самом деле они правда любят друг друга, я думаю это и так понятно, я решила добавить столько поцелуев, чтобы передать атмосферы конфетно-букетного периода, всю прелесть начинающихся отношений.