Часть 3. Ответил)
Сердце стучит в бешеном ритме у обоих. У Зималетдинова, что сидел около входной двери на лестнице, и у Туркина, что также стоял на улице, всматриваясь в лампы неярких фонарных столбов. Всё слишком нереально.
Вахит встаёт, доходит до кухни на ватных ногах, не закрывая дверь в квартиру. Сейчас об этом мысли доходили в последнюю очередь, а первое место занимало другое. Точнее, другой.
Худые, бледные, с ранками и шрамами, трясущиеся от волнения и тревоги, подкатывающей к горлу паники, руки открывали окно нараспашку. Холод пронзал всё тело, а то лишь покрывалось мурашками. Глаза закрываются, в лицо дует слабый ветер, а где-то внизу слышится игра с огнем: кто-то никак не может поджечь спичку. От такой мысли парень усмехнулся, но через считанные секунды вновь перестал радоваться жизни. Когда она его радовала?
Когда он сидел пьяный возле чужого подъезда, говоря с таким же нетрезвым Валерой?
Когда он смеялся с шуток Адидаса?
Когда он спал в обнимку со своим котёнком?
С котом, который позже сбежал к соседям.
Да, наверное, именно тогда жизнь казалось не куском дерьма, а чем-то и впрямь ярким, текущим по венам, чем-то уютным и комфортным. Либо это так казалось только Вахиту.
Но и это не важно сейчас. Он сидит на подоконнике, играясь с жизнью.
"В любой момент можно выпрыгнуть, покончить с жизнью..." - мысль, которая не даёт нормально вздохнуть, набрать полные лёгкие свежего, ледяного воздуха, что обжигает своим морозом горло и внутренности.
Вахит сидел так долго, пока не донёсся звук открывающей входной двери, эхом разнесшийся и по подъезду, сотрясший напряженный воздух квартиры.
Испугавшись, живо закрыл окно, весь холодный и с чуть не синими губами, спрыгнул с подоконника на пол, осторожно идя в коридор.
Он знал кто это. Знал по запаху, по нервному открыванию его хлипкой двери, которая ещё чуть-чуть и сломается, по вздохам. Только зачем он пришел?
Чтобы поиздеваться? Но Зималетдинов не даст себя в грубые руки, если только не за объятиями. Не дружескими.
— Вахит, давай поговорим нормально. — Начал Туркин, стоя в коридоре на коврике для обуви.
— Уйди. — Тяжело сделав вздох, опёрся спиной о стену, смотря вниз. Смотря на обувь Валеры. — Мы другу другу всё сказали, и наверное, даже слишком много. О чём говорить?
— Послушай меня сначала. — С долей злости пробурчал младший, снимая обувь, верхнюю одежду, и попёр прямо на Вахита.
Сердце пропустило удар.
— Послушать тебя? Я буду затыкать тебя также, как и ты меня тогда, на улице. Тебе понравится? — Вглядываясь в чужие глаза, чувствовал, как в груди скапливается ноющий ком, разрастающийся по всему телу и создавая табун мурашек.
— Я тебя люблю, послушай меня и хватит язвить! — Раздраженно крикнул парень, подходя к Вахиту всё ближе, почти прижимая его к стене.
—Я тоже тебя люблю, только не как друга, — Огорченно прошептал Вахит.
— Я сказал что-то похожее на слово "друг"?
— Погодь, чё? — Непонимающий Вахит глядел на Валеру, часто моргая глазками.
— Люблю тебя, говорю.
Одна секунда и старший уже прижат к стене Валерой, что своими ладонями закрыл чужие щеки, ещё холодные от зимнего воздуха. И щёки, и руки.
— Ой, Валер...
Не успев договорить имя, что вертелось на языке каждую свободную от дел минуту, почувствовал на своих губах прикосновение других губ.
Валера нежно поцеловал его, позже лбом коснулся чужого и смотря прямо в глаза Вахита, слабо улыбнулся.
— Что? — Усмехнувшись сказал тихо младший.
Вахит же обескураженный, что совсем неожидал такого поворота, успевал только дрожать от холода. Отвёл взгляд, прекрасно ощущая, как сердце бьётся с каждой секундой всё быстрее. Завел старую машинку.
— Я не понимаю... — Облизал губы. — Ты же меня не любишь...
— Об этом я ничего не говорил, Вахит. Я отреагировал так, потому что не ожидал, да и волнуюсь за репутацию среди пацанов. Мы оба там гончие Адидаса, не хотелось бы подставлять его. — Спокойно объяснил Туркин. — Я тебя люблю, слышишь? Люблю.
Улыбнувшись, старший смущённо закрыл лицо руками, спрятавшись.
Жизнь сейчас казалась как самой вкусной конфетой. И ты специально тянешь момент проглатывания сладости, дабы протянуть момент надолго, чтобы потом ещё остался вкус на языке.
И пусть сейчас конфета - это губы Валеры, которые так манят. Которые после первого, такого непонятного, до одури нежного поцелуя уже показали свой вкус.
Да, Вахит не спорит, что вкус горького табака был. Но там и была жвачка "Турбо".
Старший всегда подшучивал над тем, когда Турбо закидывал в рот жвачку, говоря, что тот жуёт сам себя. Сам пошутил и сам посмеялся. А Валеру это уже начинало раздражать, поэтому тот только глаза закатывал.
От этого горького привкуса губы не становились нежеланными, а даже наоборот. Оба любят курить, так почему бы не побыть сигаретой друг для друга?
Поджечь, прикоснуться губами, скурить всё, а потом... выбросить?
Нет-нет, эти мысли Зималетдинов откладывает подальше. Не сейчас, сейчас хоть в коем то веке наступила хорошая пора.
Пусть и глубокая ночь, чай остыл, на столе лежат конфеты.