Незваные гости //Зима //Слово пацана

Прошло несколько дней.

На улице гавкали псы, где-то вдалеке хлопнула дверь "Волги", и будто всё внутри вздрогнуло. Турбо сидел на подоконнике, курил в форточку. Пепел сыпался на грязную батарею. Лицо — усталое, осунувшееся. Под глазами мешки, щетина на щеках уже не просто щетина — почти борода. Пальцы дрожат. Руки в карманах — ничего нового, кроме сигарет и злости.

Вова ушёл днём — якобы за хлебом, но его не было уже часов шесть. Телефон не звонил. Словно закапсулировались — как в подвале во время налёта.

Турбо докурил "Яву", затушил об пепельницу. Посмотрел на Вахита. Потом — на себя в мутном оконном стекле.

— Слышь, Зима, — сказал он тихо, чтобы не разбудить Нику.

— Чё?

— Я, наверно, пойду. Пока не поздно.

— Куда?

— В подвал. Там меня никто не ищет. Я один. Никому не мешаю. А тут... тут стрёмно. Менты как приедут — у вас первой дверь будет.

Вахит молчал. Понимал, что Турбо прав. Молчание — не огорчение. Понимание.

— Я тут — как чемодан без ручки. И не уйти нельзя, и остаться — всем хуже. А я не хочу Нику подставить. Она и так вся как стекло: дотронься — расколется.

Он подошёл к кухонному столу, отломил кусок хлеба, запил чаем из кружки.

— Я потом позвоню. Как уляжется.

Он надел куртку, натянул вязаную шапку, сунул за пазуху складной нож — на всякий случай. Потом резко обернулся:

— Слушай, ты только береги её. Она ведь… не из нашей породы. Мы привыкли в дерьме плавать, а она — человек. Понял?

— Знаю - сам втянул, сам вытащу. И пидоров этих размажу. — Вахит стиснул зубы.

— Не гонись за мстёй, Зима. Сначала вытащи её. Остальное потом.

Вахит молча кивнул.

— Ладно. Живите. — сказал напоследок Валера и ушёл.

— И ты тоже.

Дверь щёлкнула. Шаги растворились в подъезде. Больше Турбо никто не видел недели три.

---

На следующий день, ближе к вечеру, Ника всё-таки набралась сил и дошла до телефона. Руки дрожали, голос садился, в голове всё ещё гудел страх, как гвоздь в виске. Но нельзя было больше тянуть. Надо было отзвониться на работу.

Она набрала номер.
Гудки… Один… Второй… Щелчок.

— Алло? — голос — как будто из сигаретной глотки. Марина Григорьевна, глав.врач. Всегда злая, как псина на цепи.

— Это Журавлёва. Я… у меня проблемы. Мне нужно взять больничный… — голос чуть сорвался, но она старалась говорить ровно.

— Больничный, говоришь? — хмыкнула Марина Григорьевна. — А справочка-то где?

— Я не могу выйти… на улицу. У меня сотрясение. Была попытка…

— Ой, ты глянь! Сотрясение! Да ты, может, ещё и ногу сломала по пути в ларёк за жвачкой, а? — голос стал ещё злее. — Мы тут, между прочим, жопу рвём за копейки, в больнице людей не хватает, а ты — дома сотрясаешься. У нас тут не санаторий, поняла? Или ищи замену, или пиши отпуск за свой счёт. Увольнять, конечно, жалко, но и сопли никто утирать не будет. У нас 90-е на дворе, детка, все крутятся как могут.

Ника сжала трубку так, что костяшки побелели. Сердце колотилось в горле.

— Я… ладно. Возьму отпуск. Без оплаты. — сказала она тихо, сквозь зубы.

— Во, другое дело. А то развелось тут болезных. Всё, давай, выздоравливай, — и бросила трубку.

Писк. Гудки. Пустота.

Ника стояла, уставившись в аппарат. В груди копилась злость, но выплеснуть было некуда. Ни орать, ни бить посуду — только молчать. Потому что если сорвётся — потом себя же и поднимать.

Вахит вышел из кухни, увидел её — бледную, как мел, с трубкой в руке. Подошёл молча. Обнял. Она не заплакала. Даже не дрогнула.

Просто стояла. Как человек, которого в очередной раз поставили на место. В их мире — где добро слабость, а слабость смертельна.

— Уроды, — прошептала она. — За людей не считают.

— А мы им покажем, кто люди. Не сейчас. Потом. Но покажем, — тихо сказал Вахит, глядя в её глаза. И сам поверил. Хотя и не до конца.