Красное на чёрном

Прошло три дня после того, как мой секрет перестал быть секретом. Турбо и Вахит не отходили от меня ни на шаг. Лезвия были выброшены, руки забинтованы, а на душе лежала свинцовая тяжесть ожидания. Мы ждали удара от отца, но звонок пришёл из милиции.
— Поймали его, — Вахит положил трубку, и его плечи впервые за долгое время опустились. — Напился в зюзю, завалился в сугроб прямо у отделения в соседнем районе. Уснул. Его патруль подобрал. При нём нашли мамины вещи и нож. Сопротивляться даже не пытался — просто мычал что-то про «неблагодарную дочь».
Я села на диван, чувствуя, как внутри что-то с щелчком выключилось. Гнев и страх вытеснила одна-единственная мысль.
— Мне нужно в Москву, — тихо сказала я.
Валера, который в этот момент точил нож на кухне, замер.
— С ума сошла? Зачем? Его закрыли, Арина.
— Нет, не кончено, — я подняла на него взгляд. — Я не была на похоронах. Я не смогла жить дальше, если не попрощаюсь.
Валера хотел возразить, но Вахит подошёл и положил руку ему на плечо.
— Она права, Турбо. Поедем вместе.
Москва встретила нас колючим снегом. Мы не поехали к дому — возвращаться в ту квартиру было выше моих сил. Наш путь лежал сразу на кладбище. Турбо шёл чуть позади, давая мне пространство, но я всё равно чувствовала его присутствие.
Я долго стояла у свежего холмика.
— Прости меня, мам… — шёпот сорвался с губ. — Прости, что не приехала.

Я плакала долго, надрывно, выпуская из себя всё то, что раньше вырезала на своей коже. Турбо подошёл и молча положил руку мне на плечо. Когда слёзы высохли, я почувствовала странную пустоту. Рука сама потянулась в карман.

Я достала сигарету и чиркнула зажигалкой. Огонек на мгновение осветил мои забинтованные запястья. Я затянулась, чувствуя, как горький дым наполняет лёгкие, принося привычное, почти родное успокоение.
— Думал, бросишь после всего этого, — тихо заметил Турбо, глядя на тлеющий огонёк.
— Нет, — я выпустила струю дыма в серое небо. — Это… это чтобы помнить. О том, что было. И о том, что я всё ещё здесь.
Для меня это не было просто вредной привычкой. Это был мой способ заземлиться, мой личный ритуал тишины. Запах табака смешивался с морозным воздухом, и в этом сочетании я находила силы дышать дальше.

На перроне, перед самым поездом, я снова закурила, глядя на уходящие вдаль московские пути. Валера притянул меня к себе, кутая в свою куртку. Ему было плевать на пацанские понятия «не проявлять нежность». Сейчас мы были просто двумя подростками, выжившими в мясорубке.
— Знаешь, малая, — прошептал он мне в макушку. — Я ведь тоже из-за тебя изменился. Раньше думал — только улица. А теперь… теперь я просто хочу, чтобы ты улыбалась.

Поезд тронулся, увозя нас обратно в Казань. Я сидела у окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и курила в приоткрытую форточку. Впереди были разборки с «универсамовскими», тренировки и обычная жизнь. Но глядя на уплывающие огни, я знала: я оставила своих самых страшных демонов на том кладбище.
— Турбо, — позвала я.
— М?
— Спасибо. За то, что не отпустил тогда.

Он ничего не ответил, только крепче сжал мою ладонь. И в этой тишине, под стук колес и запах табачного дыма, я впервые за шестнадцать лет почувствовала, что по-настоящему свободна.