приятного просмотра
-нам 2 билета пожалуйста
-30 копеек
-вот, пожалуйста
- пожалуйста, приятного просмотра - сказала пожилая женщина, лет 55 и протянула билеты
-а вам хорошего вечера - сказал Валера с улыбкой - идём? - обратился он уже ко мне и подал свой локоть. Варя обхватила его и они направились в зал
Они прошли мимо огромных раскрашенных вручную афиш, где лица актеров выглядели чуть ярче и героичнее, чем в жизни. У входа в зал билетерша с очками на цепочке привычным жестом надорвала билеты.
Внутри зала царил торжественный полумрак. Тяжелые темно-красные шторы закрывали окна, отсекая шум улицы. Они двинулись по проходу между рядами кресел, обтянутых потертым бордовым дерматином. Каждое кресло при посадке отзывалось характерным деревянным скрипом, который был неотъемлемой частью ритуала.
- Садись, — шепнул он, помогая ей устроиться.
Она присела, чувствуя, как прохладная ткань сиденья обнимает её. Вокруг рассаживались люди: слышался шепот, шуршание разворачиваемых конфет и хлопки откидывающихся сидений. Под самым потолком ярко вспыхнул луч из окошка кинопроектора. В его косом свете заплясали миллионы пылинок, превращаясь в призрачную дорогу, ведущую к экрану.
Свет начал медленно гаснуть, погружая зал в таинственную темноту. Экран вспыхнул белым, пошли первые кадры кинохроники. Но начался не фильм, а документалка про группировщиков
- и что это? — спросила недовольно Варя
- я даже не удивлен
Дальше вышла инспекторша, начала что-то рассказывать и позвала мальчика группировщика, на что тот сорвался с места и убежал
-так это же пальто — сказал Турбо
- а чего она его позвала то? Он что с ментами?
-на учёте он стоит у неё
Все это время что-то бормотал какой усатый кудрявый мужик, вроде Коневич, тут уже люди не выдерживали и начали возмущаться
-э, харе уже болтать, мы кино пришли смотреть — крикнул кто-то из зала
В полумраке кинозала Дома культуры мелькали кадры фильма, но он не видел сюжета. Для него весь мир сузился до её профиля, подсвеченного мерцанием экрана, до едва уловимого аромата её духов, что щекотал его ноздри.
Он сидел рядом, чувствуя её тепло, слыша её легкое дыхание.
На экране гремела погоня, герои метались в кадре, но его собственное сердце колотилось куда сильнее. Его рука, лежавшая на подлокотнике, казалась чужой и неуклюжей. Он несколько раз менял позу, то сжимая, то разжимая кулак, пытаясь найти в себе смелость для самого простого, но такого важного жеста.
Наконец, в какой-то момент, когда на экране наступило секундное затишье, а общий шепот в зале притих, он решился. Медленно, почти невидимо для себя самого, его рука поднялась. Зависла на мгновение в воздухе, словно сомневаясь, и затем осторожно, но уверенно опустилась ей на плечо.
Она вздрогнула. Небольшой, почти незаметный спазм пробежал по её телу. Горячая тяжесть его ладони, ощущавшаяся сквозь тонкую ткань, была внезапной и пугающей. Первым порывом было отстраниться, сбросить это внезапное вторжение в её личное пространство, к которому она так привыкла. Его пальцы чуть ослабли, но не ушли. Он продолжал смотреть на экран, делая вид, что полностью поглощен фильмом, но его внимание было приковано к ней.
Он не сжал плечо сильнее, не попытался притянуть её ближе. Он просто оставил руку, позволяя ей самой решить, что с этим делать.
Секунды тянулись бесконечно. Внутренняя борьба бушевала в ней: гордость, привычка к отчужденности, но в то же время что-то новое, теплое, почти приятное от его настойчивого, но бережного прикосновения. Её тело, ещё минуту назад напряженное, стало постепенно расслабляться.
Окончательно отталкивать его не хотелось. Не сейчас.
Медленно выдохнув, она не сбросила его руку. Она позволила ей остаться. Её плечо приняло этот груз. Разговор в фильме снова набрал обороты, но для них, в этом зале, под покровом темноты и немого тепла его ладони, начался свой собственный, невидимый никому, но очень важный сюжет.
Она почувствовала, как его пальцы чуть заметнее сжали её плечо, и это было похоже на негласное согласие, на тончайший мостик, перекинутый через пропасть их общения.
Его рука, все еще покоившаяся на ее плече, уже не казалась внезапным вторжением. Теперь она ощущалась как нечто естественное, почти необходимое.
От нее шло ровное, спокойное тепло, просачиваясь сквозь ткань свитера и разливаясь приятной волной по телу. То первое легкое сопротивление, едва заметный наклон плеча, давно исчезло, уступив место странному, почти пугающе сладкому ощущению.
Она повернула голову, чтобы украдкой взглянуть на него. Проектор отбрасывал мягкий, синеватый свет на его профиль: четкая линия подбородка, легкая тень от ресниц на щеке, чуть сдвинутые брови, когда он следил за сюжетом. Или делал вид, что следит? Сердце в её груди неожиданно забилось быстрее, странным, необъяснимым ритмом.
Он был таким настойчивым, таким верным. Столько раз она отталкивала его, то мягким отказом, то колкой шуткой, то просто холодным взглядом. Но он всегда возвращался, как ласковый, но упрямый ручеек, обходящий все преграды. И теперь, сидя здесь, в темноте, под тяжестью его руки, она вдруг поняла, что эта его настойчивость не раздражает. Она… нравилась.
Сквозь гулкий звук спецэффектов и диалоги героев, сквозь шорох соседних кресел и далекий смех, в ее голове прорвалось осознание, яркое, как вспышка на экране: он ей симпатичен. Не просто как друг, не просто как «тот парень». Он ей симпатичен по-настоящему. Это слово, тихое и новое, пронеслось в её мыслях, оставляя после себя дрожащее эхо.
Внезапно фильм на экране приобрел новый смысл. Теперь она чувствовала себя героиней, а он… он был рядом, его рука на её плече, как немое обещание. Она чуть заметно, почти неосознанно, придвинулась ближе, позволяя себе почувствовать его тепло ещё сильнее. И этот жест, невидимый никому в темноте зала, был её собственным, робким, но искренним ответом.
Его рука словно ожила. Чуть заметное движение, едва уловимое сжатие пальцев – не сильное, но достаточное, чтобы она почувствовала, как напряжение, до этого момента разлитое по его телу, вдруг сфокусировалось в этой точке. Его дыхание, до этого ровное и спокойное, стало чуть прерывистым.
Он не повернул головы. В полумраке, прикованный взглядом к мерцающему экрану, он, казалось, не мог отвести глаз от происходящего на пленке. Но его внимание, рассеянное на экране, теперь целиком и полностью сконцентрировалось на ней. Он чувствовал её прикосновение – не только холод кофты, но и тепло её тела, которое словно проникало сквозь ткань, касаясь его кожи.
Его сердце, до этого бившееся в умеренном ритме, внезапно ускорилось. В груди разлилось тепло, которое было не от жара в зале, а от её близости. Это было похоже на внезапно зажженный огонек, который быстро разгорается, освещая всё вокруг.
Он не спешил отвечать. Этот момент был слишком хрупким, слишком ценным, чтобы нарушать его резким движением или неуклюжей фразой. Он просто позволил себе почувствовать. Позволил себе осознать, что его настойчивость, его робкие и, наверное, не понятные ухаживания увенчались успехом, пусть и самым малым.
Медленно, очень медленно, он позволил своей руке слегка переместиться. Не отстраняясь, а наоборот, ещё больше подтверждая своё присутствие. Его пальцы, словно невидимые нити, сплелись с её рукой, лежавшей на подлокотнике. Это было почти неощутимое движение, но для них обоих оно было огромным шагом.
Его взгляд, всё ещё устремленный на экран, теперь словно видел сквозь него. Он чувствовал её рядом, ощущал её принятие, и это давало ему новую, неведомую доселе смелость. В его молчании, в едва уловимом изменении его дыхания, в лёгком, но уверенном сжатии её пальцев было всё: и радость, и благодарность, и предвкушение чего-то нового, прекрасного, только начинающего расцветать.