Глава 51.
31 декабря 1989 года. Казань.
Морозная, хрустальная ночь. Город, укутанный в снежное безмолвие, лишь изредка нарушаемое далёкими хлопушками, казался затаившим дыхание в ожидании чуда. Чуда, в которое Тесса Лундгрен больше не верила.
В квартире пахло мандаринами, хвоей и пирогами. Готовились к празднику: мама Клерети Эдуардовна и тётя Ирина, жена дяди Сергея, наперебой командовали на кухне, их голоса смешивались со смехом дедушки Виктора и низким баском дяди, обсуждавшего новости по телевизору. Всё было правильно, тепло, семейно. И абсолютно невыносимо.
Тесса стояла у окна в своей комнате, прислонившись лбом к холодному стеклу. Напротив, в том самом окне, уже не горел тот яркий, предательский свет. Было темно. «Уехали, — холодно констатировал внутренний голос. — К родителям. В особняк. Встречать Новый год в «своём кругу». Со своей судьбой».
Она сжала кулаки, стараясь подавить подступающую тошноту от собственных мыслей. Диагноз Лидии Петровны висел в воздухе: «токсичный стресс». Она должна была выбрать жизнь.
— Тесс, родная, — дядя Сергей, дородный и вечно краснолицый от хорошего настроения, постучал в приоткрытую дверь. — Чего одна-то? Иди к нам, поможешь ёлку украшать последние шары вешать!
— Я... я сейчас, дядя Сережа. Мне надо Нину встретить, она обещала зайти на минутку, — соврала Тесса, натягивая поверх свитера тёплую кофту.
— Да ну, в такую-то рань! Ну ладно, только не замёрзни. Десять минут! — крикнул он ей вслед, уже возвращаясь в гостиную.
На улице мороз ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Воздух был настолько чист и колюч, что резал лёгкие. Она договорилась с Ниной у подъезда — просто обняться, пожелать чего-то хорошего, пусть даже пустого. Нина уже ждала, подпрыгивая на месте, чтобы согреться, в огромной, смешной шапке с помпоном.
— Боевая! — Нина бросилась к ней, обхватив в объятиях, пахнущих морозом и духами «Красная Москва». — Как ты? Правда, как?
— Дышу, — Тесса попыталась улыбнуться в толстый воротник Нининой куртки. — Таблетки пью. Родные достают заботой. Всё как ты любишь.
— Не ври мне, — отстранилась Нина, держа её за плечи. Её глаза, обычно дерзкие, сейчас были серьёзными и печальными. — Марат звонил. Он видел, как они вчера уезжали к Туркиным. На двух машинах. Как... парад.
— Знаю. Видела, — голос Тессы был ровным, слишком ровным. — Ничего. Может, оно и к лучшему. Правда же?
Нина хотела что-то возразить, что-то резкое про Лизу, но увидела тень в глазах подруги и лишь тяжело вздохнула.
— Ладно. Забудем. Сегодня ночь волшебная. Может, выпадет снег желаний, а? — она попыталась шутить, но шутка не удалась. — Береги себя, слышишь? Ты у меня одна такая. Если что — я мигом, хоть под бой курантов. Договорились?
— Договорились, — кивнула Тесса, и на мгновение ей стало чуть теплее. — Иди, к своим. Марат, наверное, уже скучает.
— Да, ждёт, дурак, — Нина улыбнулась уже по-настоящему, поцеловала Тессу в щёку и засеменила прочь, оборачиваясь и маша рукой.
Тесса смотрела ей вслед, пока та не скрылась за сугробом. Одиночество нахлынуло с новой силой, теперь уже физическое, леденящее. Она уже собралась развернуться и идти обратно в шумную, душную квартиру, когда услышала чьи-то осторожные шаги по утоптанному снегу.
Она обернулась. Из-за угла, в свете единственного фонаря, вышел Артём Сорокин. Он был один. В той же практичной куртке, с шарфом до носа и с небольшой, аккуратно завёрнутой в простую бумагу коробочкой в руках.
— Тесса, — позвал он, негромко. — Я... я не знал, куда ещё идти. Шёл мимо. Надеялся, что ты дома. Или... что ты выйдешь.
Он казался смущённым, даже больше, чем обычно. И в этом была какая-то трогательная неловкость.
— Артём, — удивилась она. — Ты что тут делаешь? Ты же должен быть с семьёй.
— Был. Поужинал. Родители — врачи, они в дежурство ушли, на «скорую». Новый год — горячая пора, — он пожал плечами. — А я... я подумал о тебе. И решил, что, может, тебе тоже... ну, не очень весело.
Он протянул ей коробочку.
— Это... не подарок даже. Так. Временный антидепрессант, с клинически доказанной эффективностью в условиях декабрьских морозов.
Тесса, машинально, взяла свёрток. Развернула бумагу. Внутри лежала новая кассета с самодельной, аккуратно подписанной этикеткой: «Для Тессы. Зимний микс. 1989». А сверху на кассете — небольшая, изящная веточка искусственной мимозы, обёрнутая тонкой золотистой ленточкой.
— Я... записал немного музыки. То, что, мне кажется, создаёт правильную атмосферу. Ничего агрессивного. И мимоза... это мамин запах. Она её всегда к празднику покупает. Говорит, это запах надежды на весну, даже в самый лютый мороз, — объяснял он, слегка тараторя, и его дыхание превращалось в белые облачка. — Я не знал, что дарят девушкам. Но подумал, что цветы, даже такие, — это всегда... ну, нормально.
Тесса смотрела на веточку мимозы, на кассету. Это было так просто. Так далеко от шампанского, смеха за окном и тяжёлых, выстраданных сцен. Это была тихая, искренняя забота. Без подтекста. Без требования ответа. В горле снова встал ком, но на этот раз не от боли, а от чего-то щемяще-тёплого и беззащитного.
— Спасибо, — прошептала она. — Это... очень красиво. И нежно. Я... я даже не знаю, что сказать.
— Ничего не надо говорить, — он улыбнулся, и за стёклами очков его глаза стали добрыми. — Рад, что не ошибся.
Они постояли в молчании. Где-то вдалеке грохнула первая ракета, рассыпавшись в небе зелёными брызгами.
— А что... а что мне тебе подарить? — вдруг спросила Тесса, чувствуя себя неловко. — Я же ничего для тебя не приготовила.
Артём задумался, потом сказал серьёзно:
— Можешь подарить мне... ну, например, согласие иногда вот так вот встречаться. Гулять. Разговаривать. Мне часто бывает одиноко со своими схемами и книгами. А с тобой... — он запнулся, — с тобой интересно. И спокойно. Как будто можно просто быть, а не казаться.
Он сказал это так прямо, так без обиняков, что Тесса растерялась. После всех игр, намёков и невысказанных правил мира Валеры эта прямота была как глоток родниковой воды.
— Я... я бы хотела, — честно ответила она. — Мне тоже... спокойно с тобой. И... безопасно.
Он кивнул, будто заключил важное соглашение.
— Тогда договорились. После праздников. Я, может, в библиотеку... или просто погулять, когда светло. Ты показывай, что на кассету записано. Договорились?
— Договорились, — она улыбнулась, и улыбка на этот раз дошла до глаз.
— Тогда я пойду. Не буду тебя задерживать, родные ждут, — он сделал шаг назад. — С наступающим, Тесса. Пусть новый год принесёт тебе... ну, хотя бы немного покоя. И здоровья. Это главное.
— И тебе, Артём. Спасибо. За всё.
Он ещё раз кивнул, повернулся и зашагал прочь, его силуэт быстро растворился в зимней мгле. Тесса стояла, прижимая к груди кассету и веточку мимозы. Запах был едва уловимый, пыльный, но бесконечно тёплый. «Запах надежды на весну».
Она подняла глаза на тёмное окно его квартиры. Боль была всё ещё там, огромная и живая. Но теперь рядом с ней появилась маленькая, тихая точка тепла. Не как замена. Как напоминание. Что мир не делится только на «его» и «боль». Что в нём есть и другие краски, другие голоса, другие истории, которые только начинаются.
**
Раздался новый залп салюта, уже ближе. Начинался 1990-й. Год, в который она входила с разбитым сердцем, с диагнозом в кармане, с горькими уроками. Но также — с веточкой мимозы в руке и нежданным обещанием простой, честной дружбы.
Она глубоко вдохнула морозный воздух, повернулась и пошла к подъезду, к свету, к шуму, к своей семье. Сегодня она позволит себе быть просто дочкой, племянницей, внучкой. А завтра... завтра будет новый день. И, возможно, в нём найдётся место не только для памяти о боли, но и для тихой, стойкой надежды, которая пахнет мимозой.