Глава 59.
На следующий день после визита Нины в палату вошла не просто медсестра, а сама Лидия Петровна, а с ней — молодая, улыбчивая женщина-реабилитолог.
— Ну что, героиня, — сказала Лидия Петровна без лишних нежностей, но с теплом в глазах, — лежать заживо — не самая полезная деятельность. Пора возвращаться в строй. Знакомься, это Алла Семёновна. Она научит тебя заново тому, что ты, кажется, забыла — пользоваться собственными ногами.
Тесса смотрела на них, полная тихого ужаса. Её тело казалось ей чужим, тяжёлым, непослушным. Мысли о том, чтобы встать, вызывали головокружение.
— Я... я не уверена, что смогу, — честно прошептала она.
— Ты смогла пережить пять часов клинической смерти, — отрезала Лидия Петровна. — По сравнению с этим встать с кровати — детские шалости. Действуем по плану: сначала сидим, потом стоим с опорой, потом шаг. Не торопимся, но и не сюсюкаем. Поняла?
И началось. Долгий, мучительный, унизительный процесс. Алла Семёновна оказалась ангелом терпения. Она поддерживала Тессу, когда та, обливаясь холодным потом от слабости и страха, медленно, сантиметр за сантиметром, переводила ноги с кровати на пол.
— Не смотри вниз, смотри на меня. Дыши. Ты сильная, я вижу.
— Я... не чувствую ног, — испуганно сказала Тесса, пальцами впиваясь в плечо реабилитолога.
— Они там. Мозг просто забыл, как с ними обращаться. Напомним ему. Опирайся на меня. Давай, вес на ноги... потихоньку...
Первый раз она простояла три секунды, прежде чем её тело затряслось, и она рухнула обратно на кровать, задыхаясь. Это было поражение. Но Алла Семёновна лишь улыбнулась.
— Отлично! Три секунды — это уже результат. Через час попробуем пять.
К концу дня она могла простоять у края кровати, держась за спинку, целых тридцать секунд. Это был подвиг, который стоил ей всех сил. Лидия Петровна, наблюдавшая за последней попыткой, кивнула одобрительно.
— Завтра будем делать шаг. Один. Самый первый и самый важный. Отдыхай.
---
Прошло ещё три дня. За это время Тесса сделала свой первый шаг. Потом второй. Она могла, держась за стену или за руку Аллы Семёновны, медленно, как сто летняя старушка, пройти от кровати до двери палаты и обратно. Мир за пределами комнаты стал казаться чуть менее пугающим.
Турбо за эти дни не появился. Ни разу. Тесса ловила себя на том, что краем глаза смотрит на дверь, когда она приоткрывалась, ожидая увидеть его знакомый силуэт. Но приходили только врачи, медсёстры, родители, Нина. Его отсутствие было громким. И, как ни странно, это приносило какое-то горькое облегчение. Слишком многое было связано с его присутствием — и боль, и опасность, и та невыносимая сложность, о которой она ему сказала.
После обеда, почувствовав прилив слабых, но реальных сил, она решила совершить вылазку. Не в коридор, а дальше — в больничную столовую на первом этаже. Это был вызов самой себе. Мама, бывшая с ней, хотела сопровождать, но Тесса мягко отказалась: «Я должна сама. Хотя бы эту дорогу».
Путь занял вечность. Каждый шаг отдавался эхом во всём теле, ноги дрожали, в груди посапывало и ныло, напоминая о своей уязвимости. Но она дошла. Села за свободный столик у окна, с трудом переводя дыхание, и с чувством глубокого удовлетворения смотрела на свою тарелку с бесформенной больничной едой. Это была победа.
И тогда она увидела его. Артём Сорокин влетел в столовую, озираясь по сторонам. Он был без куртки, в одном свитере, волосы растрёпаны, очки слегка съехали на нос. Увидев её, он замер, и на его обычно спокойном лице отразилась такая бурная смесь облегчения, радости и остаточной тревоги, что Тессе стало тепло.
Он быстро подошёл.
— Тесса... Боже, ты... ты сидишь. Сама. — Он опустился на стул напротив, не в силах отвести от неё взгляд.
— Артём... как ты узнал? — удивилась она.
— От Нины. Она в школе проболталась, а я... я подслушал, — признался он без тени смущения. — Я пытался прийти раньше, но меня не пускали, говорили, только близкие родственники. А сегодня... сегодня я не выдержал, сказал, что я брат. Не уверен, что поверили, но пропустили. Я искал тебя по этажам... — он выдохнул, снял очки, протёр их краем свитера. — Как ты? Правда, как?
— Жива, — сказала она, и в этот раз в этом слове был не только сарказм, но и доля правды. — Учусь ходить. Как маленкий ребёнок.
— Это... невероятно, — прошептал он, и в его голосе звучало искреннее восхищение. — После того, что было... это настоящее чудо. Я читал... гипоксия такой длительности... шансы были минимальны. Ты... ты борец.
Они говорили о простом. Он рассказывал о школе, о том, как все переживали, о новых сплетнях, которых, конечно, было предостаточно. Она слушала, и в его ровном, логичном повествовании был покой. Никаких бурь. Никаких невысказанных драм.
Потом он сделал паузу, покрутил в руках солонку.
— А он... Турбо... он был? — спросил Артём осторожно, не глядя на неё.
— Был. В день, когда я очнулась. Потом... нет.
Артём кивнул, словно что-то подтвердил для себя.
— Я так и думал. — Он посмотрел на неё прямо. — Тесса, я... я не буду лезть не в своё дело. Но, как человек, который... который тебя ценит, я должен сказать. Ты только что вернулась с того света. Тебе нужен покой. Стабильность. Предсказуемость. Его мир... он полон обратного. Даже если он изменился, этот мир — его прошлое, его связи — он никуда не денется. Он будет тянуться за ним, как шлейф. И ты... ты не должна больше через это проходить. Твоё сердце... — он запнулся, — твоё сердце и твоя психика не выдержат ещё одного такого удара.
Он говорил не как ревнующий мальчик. Он говорил как учёный, анализирующий рискованный эксперимент. И в каждой его фразе была жестокая, неоспоримая правда.
— Я знаю, — тихо сказала Тесса. — Я сама ему это сказала. Что теперь всё сложно.
— «Сложно» — это мягко сказано, — заметил Артём. — Это опасно. Для тебя. — Он вздохнул. — Прости, если перегнул палку. Я просто... я просто не хочу, чтобы с тобой опять что-то случилось. Потому что в следующий раз чуда может не быть.
Они помолчали. Его забота была такой другой. Не страстной, не требовательной. Тихой, рациональной, но от этого не менее искренней.
— Спасибо, Артём, — сказала она наконец. — За то, что переживал. И за то, что пришёл. Мне... мне было приятно тебя видеть.
Он улыбнулся, и его лицо преобразилось, стало молодым и открытым.
— Я буду заходить. Если, конечно, не прогонишь. Могу книги приносить. Или просто молча сидеть. Я умею молчать, — он пошутил.
Они договорились, что он придёт через пару дней. Он помог ей добраться обратно до палаты, идя рядом, но не поддерживая, давая ей чувство самостоятельности.
---
Выйдя из больницы, Артём не пошёл домой. Его мысли были полны. Он машинально направился в район, где жила Тесса. Ему нужно было просто пройтись, переварить увиденное — её бледность, её слабость, её невероятную силу духа.
И вот, подходя к её дому, он увидел знакомую «Волгу» цвета слоновой кости, припаркованную в привычном месте. А рядом, прислонившись к капоту, стоял Валера Туркин. Он не курил. Просто стоял и смотрел на подъезд, на окно, вероятно, её комнаты. В его позе было столько тоски, потерянности и какой-то безнадёжной решимости, что Артём, обычно избегающий любых конфликтов, почувствовал странный импульс.
Он остановился в нескольких метрах. Валера заметил его движение, мельком глянул, узнал, и его лицо стало ещё более закрытым. Он развернулся, чтобы сесть в машину, явно не желая разговора.
— Турбо, — негромко, но чётко позвал Артём.
Тот замер, рука на дверной ручке. Не оборачиваясь.
— Что тебе, ботан?
— Я был у неё. В больнице.
Валера медленно повернулся. Его глаза, разбитые и глубокие, впились в Артёма.
— И?
— Она учится ходить. Слабая. Но... встаёт.
Валера кивнул, словно получил важное донесение. Никаких эмоций на лице.
— Это всё?
Артём сделал шаг вперёд. Его собственное сердце билось часто, но голос он держал под контролем.
— Турбо ты правда её любишь?
Вопрос повис в холодном воздухе. Валера смотрел на него, и в его взгляде было что-то дикое, почти звериное. Он фыркнул, снова потянулся к ручке.
— Какое тебе дело?
— Мне дело до неё, — не отступал Артём. — До её безопасности. До её будущего. После всего, что случилось, у меня есть право спросить.
Валера резко развернулся, отойдя от машины. Он подошёл к Артёму почти вплотную. Тот не отступил, хоть каждый инстинкт кричал об опасности.
— По-настоящему? — снова, уже тише, но с большей силой, спросил Артём, глядя прямо в эти тёмные, полные боли глаза.
И что-то в Валере дрогнуло. Маска спала. Остался только голый нерв, измученный виной и любовью. Он наклонился немного, будто доверяя страшную тайну, и его голос прозвучал хрипло, сдавленно:
— Да! Конечно, блин, я люблю её. Я ещё никогда так никого не любил, как её...
Он произнёс это не как признание, а как проклятие, как диагноз неизлечимой болезни. В этих словах была вся его боль, всё его отчаяние, вся невозможность этой любви.
Он отступил на шаг, провёл рукой по лицу, снова потянулся к «Волге». Открывая дверь, он уже почти сидя в машине, бросил напоследок, больше себе, чем Артёму, но так, что было слышно:
— Жаль, что я взял и просрал всё это...
Дверь захлопнулась. Двигатель рыкнул, и «Волга» резко тронулась с места, оставив Артёма стоять одного на пустынной улице, в клубах выхлопного дыма.
Артём долго смотрел вслед удаляющимся огням. Вопрос был задан. Ответ получен. И этот ответ был одновременно и самым страшным, и самым честным, что он мог услышать. Да, Турбо любил её. Безумно, безоглядно, разрушительно. И эта любовь едва не убила её. И теперь, даже осознавая это, он ничего не мог поделать. Он «просрал всё». И в этом признании была окончательная точка. Не Артём, не родители, не больница поставили крест на их истории. Он сам. Своими руками, своим миром, своей неспособностью защитить.
Артём глубоко вдохнул холодный воздух и медленно пошёл прочь. У него не было чувства победы. Была только тяжёлая, холодная уверенность. Тессе нужен был мир. Покой. Предсказуемость. А Турбо, даже со всей своей искренней, раздирающей душу любовью, мог принести только новые бури. И теперь, кажется, он и сам это понимал. А значит, возможно, в этом новом, хрупком будущем, которое строила для себя Тесса, найдётся место для чего-то тихого, светлого и безопасного. Для чего-то вроде... простой, честной заботы. Или даже чуть больше.