Глава 41.
Урок литературы. Маргарита Павловна с вдохновением разбирала поэзию Серебряного века, но Тесса не слышала ни слова. В груди начинало тлеть знакомое, страшное тепло, переходящее в давящую, глубокую боль. Не острая, как тогда в парке, а глухая, настойчивая, предупреждающая. Она старалась дышать ровно, как учили, сжав под партой кулаки, впиваясь ногтями в ладони. «Не сейчас. Только не сейчас, не здесь».
Она подняла руку. Голос прозвучал тихо, но чётко:
— Маргарита Павловна, можно выйти?
Учительница, немного удивлённая (Тесса редко прерывала уроки), кивнула.
— Да, конечно, Лундгрен.
Тесса встала, стараясь двигаться плавно, и вышла в пустой, прохладный коридор. Она прислонилась к холодной кафельной стене у окна, закрыла глаза, пытаясь унять нарастающую волну дурноты. В глазах потемнело.
И тут дверь класса снова открылась. На пороге появилась Даша. Она уже ходила без костылей, лишь слегка прихрамывая. На её лице была маска дежурного участия.
— Маргарита Павловна, я помогу Тессе, ей, наверное, плохо! — бросила она в класс и, не дожидаясь ответа, вышла, прикрыв за собой дверь.
Нина, сидевшая за партой, резко поднялась, но было поздно. Дверь закрылась. Она метнула в сторону Даши взгляд, полный чистой ненависти.
В коридоре повисла тишина, нарушаемая лишь далёкими голосами из других классов. Даша подошла к Тессе, остановившись в метре от неё. Маска участия сползла, обнажив ледяное, торжествующее презрение.
— Ну что, сердечко заныло? — спросила она тихо, сладко, как будто интересуясь погодой. — Неудивительно. С таким-то грузом на душе.
Тесса открыла глаза, с трудом сфокусировав взгляд. Она не ответила, пытаясь перевести дух.
— Молчишь? Умно. Тебе и правда лучше помалкивать, — Даша сделала шаг ближе, её глаза сверкали. — Ты думала, всё так и закончится? Что ты пострадала красиво, с ним поругалась, и все будут тебя жалеть? А он вернётся к своей, к нормальной девчонке, и все будут счастливы? Нет, милочка. Так не бывает. Ты оставила след. Грязный, противный след. В его репутации. В наших с ним отношениях. И за это надо платить.
— Отстань, — с трудом выдавила Тесса. Боль в груди сжималась тугим кольцом.
— Ой, испугалась? — Даша фальшиво надула губки. — А чего бояться? Ты же крепкая. Интеллигентная. С книжками. Ты же всё выдержишь. — Голос её стал тише, ядовитее, каждое слово – отточенное лезвие. — Только вот... выдержишь ли ты мысль, что он сейчас, в эту самую минуту, даже не вспоминает о тебе? Что для ты для него – как несвежий запах. Помешался на время, а потом открыл окно, проветрил – и всё. Выветрилось. Осталась только досада, что вообще связался. И благодарность мне, что я его вовремя остепенила, вернула в нормальное русло, пока он не натворил ещё больших глупостей с... хромой пони.
🎵: «Formula» - Labrinth
Тесса вздрогнула, как от удара. «Хромая пони». Так называли её болезнь, её слабость, в том самом разговоре, который она подслушала.
— Всё слышала, да? — Даша ухмыльнулась. — Ну и ладно. Правда глаза колет. Ты – инвалид, Лундгрен. Не по документам, так по жизни. С тобой нужно на цыпочках ходить, сюсюкать, таблеточки вовремя подавать. Это он понял. И сбежал. К сильной. Ко мне. Которая, даже если её машиной переехать, встанет и пойдёт дальше. А не будет валяться в больницах и пугать всех своими обмороками.
Каждое слово было каплей яда, впрыснутой прямо в открытую рану. Тесса чувствовала, как темнеет в глазах, не от боли в сердце, а от этого невыносимого, унизительного потока ненависти.
— Он... он не такой, — прошептала она, но это звучало жалко и беспомощно.
— Он – именно такой! — резко оборвала её Даша. — Он – пацан с окраины. Ему нужна не кукла для больницы, а девчонка, которая будет стоять за него горой. Которая не сломается, когда на него найдут. Которая не расплачется и не упадёт в обморок при первой же угрозе. Которая будет такой же жёсткой, как и он сам. Или ты думала, он будет читать тебе сказки на ночь и гладить по головке, пока ты со своими таблетками? Смешно.
Даша посмотрела на бледное, искажённое страданием лицо Тессы, и её собственное лицо исказилось почти что удовольствием.
— Знаешь, чего я тебе по-настоящему желаю? — Она наклонилась так близко, что Тесса почувствовала запах её дешёвых духов. — Я желаю, чтобы ты поскорее сдохла от своей жалкой болезни. Чтобы твое слабое сердечко не выдержало очередного «стресса». Чтобы очистило пространство. Чтобы его даже память о тебе не мучила. Чтобы остались только мы. Он и я. Как и должно было быть всегда. Ты – просто ошибка. И ошибки нужно исправлять.
Это было уже за гранью. Прямое пожелание смерти. Тесса отшатнулась от стены, её ноги подкосились. Она едва удержалась, схватившись за подоконник.
— Ты... сумасшедшая, — хрипло выдохнула она.
— Нет, я – реалистка. А ты – труп. Ходячий. Долго ли ещё проходишь – вопрос. — Даша выпрямилась, её лицо снова стало гладким и безразличным. — Ну всё, помогла я тебе, бедняжке. Иди, приляг. А то помрёшь тут в коридоре – мне потом убирать.
Она повернулась и, лёгкой, почти танцующей походкой (хромота была едва заметна), пошла обратно в класс. На пороге обернулась, бросила последний взгляд и, сладко улыбнувшись, скрылась за дверью.
Тесса стояла, прислонившись к стене, вся дрожа. В ушах гудело, мир плыл. Слова «сдохла», «ошибка», «хромая пони» бились в висках, смешиваясь с нарастающей физической болью. Она не могла вернуться в класс. Не могла видеть её лицо. Она, спотыкаясь, побрела в противоположную сторону – к гардеробу.
Спускаясь по лестнице, она едва не падала, хватаясь за перила. В гардеробе было пусто и тихо. Дрожащими руками она надела пальто, не в силах даже застегнуть его. Ей нужно было на воздух. Нужно было в больницу. Или просто упасть и не вставать.
Она вышла на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие, но не принёс облегчения. Боль в груди стала острой, колющей, отдавая в левую руку и челюсть. С каждым шагом дышать становилось всё труднее. Воздух не шёл, будто кто-то сдавил горло железной рукой. В глазах замелькали чёрные точки. Она шла, почти не видя дороги, просто двигаясь вперёд по инерции, по направлению к районной поликлинике, до которой было метров триста.
Она прошла полквартала, споткнулась о бордюр и упала на колени. Подняться уже не было сил. Она сидела на холодном снегу, обхватив себя руками, и хрипло, мучительно ловила ртом воздух. Паника, чёрная и всепоглощающая, накатывала вместе с болью. «Сдохни... сдохни...» – эхом звучало в голове. Она закрыла глаза, чувствуя, как сознание начинает уплывать. На этот раз всё. На этот раз она действительно не успеет.
— Эй! Тесса?! Боже, Лундгрен, что с тобой?!
Голос прозвучал где-то очень близко, сквозь туман. Кто-то резко опустился перед ней на колени. Она с трудом открыла глаза. Перед ней было знакомое, испуганное лицо Марата. Он был без куртки, в одной школьной форме, видимо, вышел покурить или просто прогуливал.
— Дыши! Смотри на меня! Что случилось? Приступ? — Его руки схватили её за плечи, он тряс её слегка, пытаясь вернуть в реальность.
— Больно... не могу... дышать... — прохрипела она, и слёзы, наконец, хлынули из её глаз – слёзы боли, унижения и смертельного страха.
— Где таблетки? В сумке? — Он лихорадочно начал шарить в её портфеле, который она волочила за собой. Нашёл пластиковую коробочку. — Какие? Что принимать?
— Под язык... нитроглицерин... — она еле выдохнула.
Руки Марата дрожали, но он нашёл маленькую беленькую таблетку, сунул ей под язык.
— Скорая... нужно вызвать...
— Нет... до больницы... близко... — она попыталась встать, но её ноги не слушались.
— Ты с ума сошла! Сиди! — Но, видя её отчаянный взгляд, он стиснул зубы. — Ладно. Держись за меня.
Он подхватил её на руки – она была удивительно лёгкой – и, бросив портфель, почти побежал в сторону поликлиники. Тесса лежала у него на руках, прижавшись лицом к его холодной рубашке, и чувствовала, как его сердце бешено колотится от усилий и страха.
— Держись, чёрт возьми, держись, — бормотал он, спотыкаясь. — Всё будет хорошо, всё будет...
Он влетел в приёмное отделение, крича на всю парадную:
— Врача! Срочно! Девушке плохо, сердце!
Медсёстры бросились к нему, у него из рук приняли Тессу, уложили на каталку. Мелькнуло лицо Лидии Петровны, её резкие команды: «Нитроглицерин уже дали? Капельницу, быстрее! В палату!»
Марат стоял в стороне, тяжело дыша, вытирая пот со лба. Он смотрел, как её увозят, и его лицо было серым от пережитого ужаса.
Через полчаса, когда самое острое сняли, Лидия Петровна вышла к нему.
— Вы родственник?
— Друг, — сказал Марат. — Я... я её случайно нашёл на улице. Она шла и упала.
— Вы спасли ей жизнь. Если бы ещё минут десять... Приступ был очень сильный. На фоне чудовищного психоэмоционального стресса, — врач посмотрела на него пристально. — Она с кем-то конфликтовала? Что-то произошло?
Марат молчал. Он догадывался. Догадывался, кто мог довести её до такого состояния. Но говорить не стал. Это было не его дело.
— Она будет жить?
— Сейчас стабилизируем. Но ей категорически, вы слышите, категорически противопоказаны любые волнения. Следующий приступ может быть последним. Передайте это её родителям.
Марат кивнул. Он подождал ещё немного, пока Тессу не перевели в палату. Он заглянул туда. Она лежала с закрытыми глазами, под капельницей, но уже дышала ровнее. Он тихо сказал медсестре, что пойдёт предупредить её родителей, и вышел.
На улице он остановился, достал сигарету, но руки тряслись так, что он не мог прикурить. Он бросил пачку в сугроб и просто стоял, глядя на тусклые окна больницы. В голове гудели слова врача: «Следующий приступ может быть последним». И лицо Даши, надменное и довольное. Он всё понял. И впервые в жизни этот мирный, неконфликтный парень почувствовал в себе такую ярость, что ему захотелось крушить всё вокруг. Но он лишь стиснул кулаки и медленно пошёл к дому Лундгренов, чтобы сообщить страшную, но, к счастью, уже не смертельную новость. И чтобы понять, как теперь жить с тем знанием, что твой сводный брат связан с людьми, которые способны на такое.