Глава 23.
Последние дни августа висели в воздухе прозрачной, зыбкой плёнкой. Они уже не были по-настоящему летними — ветер с Волги стал резким, порывистым, срывая с деревьев первые жёлтые листья и гоняя по асфальту пыльные вихри. Но в них была особая прелесть — острота прощания, желание вдохнуть полной грудью этот воздух, пока он ещё пахнет не школой, а свободой.
Тесса вышла погулять уже в сумерках. Надела светлые, облегающие джинсы, тёплую чёрную кофту с высоким воротником, наскоро собрала волосы в небрежный пучок, из которого выбивались тёмные пряди. Она просто шла, без цели, слушая, как ветер гуляет в кронах старых лип, и бормоча себе под нос строчки из того же Казакова: «...а счастье, оно как ветер: не поймаешь, но почувствовать можно...»
Она зашла в маленький сквер с полуразрушенным фонтаном, который летом ещё как-то работал, а теперь стоял сухой и молчаливый. Место было безлюдным — слишком холодно и ветрено для вечерних посиделок. Она прошла мимо центральной аллеи, даже не глядя по сторонам, погружённая в свои мысли и в борьбу с ветром, трепавшим её кофту.
— Добрый вечер.
Голос раздался прямо слева, с той самой скамейки у фонтана, мимо которой она только что прошла. Голос был низким, узнаваемым, и в нём не было ни капли насмешки. Была просто констатация: вечер, и он добрый.
Тесса замерла, будто наткнувшись на невидимую стену. Медленно, очень медленно она повернула голову.
На скамейке, в тени голых ветвей плакучей ивы, сидел он. В своей коричневом бомбере, накинутой поверх свитера, руки были засунуты в карманы джинсов. Кудрявый сидел, откинувшись на спинку скамейки, и смотрел на неё. На его лице не было привычной маски. Было спокойное, немного усталое выражение, и в уголках глаз лежали лучики мелких морщинок от ветра или от чего-то ещё.
— Привет, — выдохнула она, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться не от испуга, а от чего-то совсем другого.
— Привет, — ответил он. И добавил, кивнув на свободное место рядом: — Присядешь? Ветра меньше.
🎵: «The Lake Kiss» - Justin Burnett
Она, не раздумывая, подошла и села на другом конце скамейки, оставив между ними почти метр пространства. Но это пространство уже не казалось пропастью. Оно было просто дистанцией, которую можно было сократить.
— Что делаешь тут одна в такую погоду? — спросил он, глядя на сухой фонтан.
— Гуляю. Прощаюсь с летом, — ответила она. — А ты?
— Сижу. Думаю, — он повернул голову к ней. — И, кстати, дочитал.
— Дочитал? — она не сразу поняла.
— Ту книгу. Почти. «Гордость и...» — он сделал паузу, и в его глазах мелькнула искорка. — ...предубеждение.
Тесса почувствовала, как по спине пробежали мурашки.
— И? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Что понял?
Он усмехнулся, но не зло.
— Понял, что Дарси — идиот. — Он посмотрел на неё, ожидая реакции.
Тесса рассмеялась, коротко и искренне.
— В начале — да, безусловно. А потом?
— А потом... — он задумался, глядя куда-то в темноту сквера. — Потом понял, что он просто боялся. Своих чувств. Того, что они всё сломают в его таком... правильном, упорядоченном мире. И что гордость — это часто просто щит. Очень толстый и неудобный.
Его слова висели в воздухе между ними, наполненные таким явным, болезненным подтекстом, что Тесса не могла дышать.
— А Элизабет? — тихо спросила она.
— Элизабет... — он произнёс имя медленно, с непривычки. — Она его не боялась. Его денег, его статуса. Она боялась только его высокомерия. И когда увидела, что за ним... она смогла простить. Даже больше — полюбить. Потому что разглядела человека. А не титул.
Он говорил об английском аристократе XIX века, но они оба знали, что речь не о нём.
— Ты считаешь, они правильно сделали, что... преодолели всё это? — осторожно спросила Тесса.
Он долго молчал. Ветер свистел в ветвях ивы.
— Они рискнули, — наконец сказал он. — И выиграли. Но в книге всегда можно написать счастливый конец. В жизни... — он не договорил.
Они сидели в тишине, и эта тишина была уже не неловкой, а насыщенной, полной невысказанных мыслей и чувств. Он первый нарушил её.
— Холодно тут. Давай пройдёмся? — Он не сказал «пойдём». Он сказал «давай пройдёмся», как будто это было общее, уже принятое решение.
Она кивнула. Они встали и пошли по аллее, ведущей к выходу из сквера. Шли не рядом, но и не далеко. Шаг его был размеренным, он подстраивался под её темп. Ветер теперь дул им в спину, подгоняя.
— Мне понравилось, — сказал он вдруг, уже на улице, под светом фонаря.
— Что именно?
— Как ты тогда, у подъезда, той женщине дорогу объясняла. Спокойно, не торопясь. Видно было, что ты не из тех, кто отмахнётся.
— Это же мелочь, — смутилась она.
— Мелочи и показывают человека, — возразил он. — Не grand жесты, а вот такие... моменты.
Они шли по знакомым улицам, мимо тёмных витрин, мимо редких прохожих. Говорили уже не только о книге. Он спросил, готовится ли она к институту. Она спросила, правда ли, что он бросил школу. Он кивнул: «Не моё. Сидеть за партой, когда жизнь на улице кипит... Не смог». Она не стала его осуждать или жалеть. Просто приняла как факт.
— А что твоё? — спросила она. — Вот это всё? Двор, ребята, ответственность?
— Сейчас — да, — честно ответил он. — Но... — он запнулся, будто впервые формулировал это вслух даже для себя, — но иногда кажется, что это тоже клетка. Только сам себе её построил и теперь не знаю, как выбраться, не предав тех, кто внутри с тобой.
— Может, им тоже тесно? — рискнула она.
Он резко посмотрел на неё, будто эта мысшь никогда не приходила ему в голову.
— Не думаю. Они... они привыкли.
— Привычка — не значит счастье.
— Ох, Лундгрен, — он тихо хмыкнул. — Ты опять со своей правдой-маткой. Режь, не дожидаясь перитонита.
Она улыбнулась в темноте. Он говорил с ней. По-настоящему. Без защитных масок.
Так они не заметили, как дошли до её дома. Остановились у знакомого подъезда. Свет в окне её комнаты не горел — родители, наверное, уже спали.
— Ну, вот и всё, — сказала она, не зная, как закончить этот странный, чудесный вечер.
— Всё? — он переспросил, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая нота сожаления.
Он повернулся к ней, и фонарь освещал его лицо. Он смотрел на неё. Долго, пристально, так, как никогда раньше. Его зелёные глаза скользили по её лицу, по выбившимся из пучка волосам, по тёмным глазам, широко открытым навстречу его взгляду. В его взгляде не было привычного анализа, холодной оценки. Было что-то другое. Что-то тёплое, почти нежное, и в то же время полное той самой тяжёлой, мучительной ответственности, о которой он только что говорил. Он словно фотографировал её в памяти, пытаясь запечатлеть этот момент, эту девушку у подъезда в последний вечер лета.
Тесса не отводила глаз. Она позволяла ему смотреть. И сама смотрела на него — на резкие черты лица, на тень ресниц, падающую на щёки, на губы, сжатые в тонкую, серьёзную линию. Она видела в нём того самого напуганного, но сильного мальчика, который построил вокруг себя крепость и теперь сам в ней задыхался.
Он глубоко вздохнул, и пар от его дыхания растворился в холодном воздухе.
— Спокойной ночи, Тесса, — произнёс он наконец. Просто. Тихо. Но в том, как он назвал её по имени, было столько... всего. Признания. Уважения. И какой-то бесконечно грустной нежности.
— Спокойной ночи, Валера, — ответила она так же тихо.
Он кивнул, ещё секунду постоял, как будто что-то хочет добавить, но передумывает. Потом развернулся и пошёл. Не быстро, не медленно. Просто ушёл, растворившись в темноте между домами, даже не обернувшись на этот раз.
Тесса стояла, пока звук его шагов не стих. Потом, на цыпочках, словно боясь спугнуть хрупкое волшебство этого вечера, открыла дверь подъезда и вошла.
В квартире было тихо и темно. Родители, видимо, и правда спали. Она сняла обувь, прошла на кухню, чтобы попить воды. И тут в дверях кухни включился свет.
— Тесс? Это ты? — это был голос мамы. Клерети стояла в халате, с заспанным, но настороженным лицом.
— Да, мам, я. Извини, разбудила?
— Нет, нет, я не спала, читала. — Мама подошла ближе, и её взгляд стал изучающим. — Гуляла одна? Уже поздно.
— Да, просто... дышала воздухом. Последние летние вечера, — сказала Тесса, отводя глаза.
Клера Эдуардовна молча смотрела на неё. Потом, неожиданно, подошла вплотную и положила ладонь ей на лоб.
— Не горячий. А глаза... глаза у тебя какие-то... сияющие, — сказала она, и в её голосе не было подозрения. Была какая-то новая, непривычная мягкость.
Она не стала допрашивать. Не спросила «с кем?». Она просто провела рукой по её щеке, потом наклонилась и поцеловала в лоб — сухо, тепло, по-матерински.
— Иди спать, солнышко. Сладких снов, — тихо сказала она и, поправила халат, вышла из кухни, оставив дочь в одиночестве.
Тесса стояла, прижав ладони к горящим щекам. Мама поняла. Не словами, но сердцем поняла, что с дочерью что-то случилось. Что-то важное. И вместо допроса, скандала, предупреждений — она просто пожелала ей сладких снов. Это было так неожиданно, так по-взрослому, что на глаза Тессы навернулись слёзы. Но на этот раз — от счастья.
Она тихо прошла в свою комнату, закрыла дверь и прижалась лбом к холодному стеклу окна. Там, в темноте, горел свет в его квартире. Он уже был дома. Дома, где четыре стены и тишина, которую он теперь, возможно, заполнял мыслями о сегодняшнем вечере. Об их разговоре. О ней.
Она легла в кровать, завернулась в одеяло и закрыла глаза. Перед ней стояло его лицо в свете фонаря, его серьёзные, зелёные глаза, полные той невысказанной боли и надежды. И его голос, произносящий её имя: «Спокойной ночи, Тесса».
Лето заканчивалось. Но что-то новое, непонятное и безумно прекрасное, только что началось. И она, засыпая, знала, что завтра будет новый день. И в этом новом дне будет он.