чужая, но моя

/ предупреждаю, что в данной главе подробно описывается половой акт (18+),  нежелающие это читать - переслите ту часть главы /

Внутри меня клокотала ярость. Зима. Снова он. В очередной раз сунул свой длинный нос туда, куда не следовало, разрушив и без того хрупкий мир между мной и Турбо. Он рассказал о Кащее, подлил масла в огонь ревности, и теперь Турбо ушёл, бросив мне в лицо эти ледяные слова.

Я не выдержала. Преодолевая внутреннюю дрожь, направилась прямо к Зиме, который стоял чуть поодаль, наблюдая за уходящим Турбо. Все парни, слушавшие нравоучения Вовы по поводу драки «скорлупы», отвлеклись и уставились на нас.

— Мне вот интересно, Вахит, — начала я, мой голос был низким и полным желчи, — тебе так Эльвира нужна и важна? Или ты просто в Турбо влюблён, раз ты так переживаешь, так борешься за его спокойствие?

Зима сначала опешил, потом криво усмехнулся.
— Что ты несёшь, Т/и? — сказал он, пытаясь свести всё к шутке. — Он мой друг, и я хочу, чтобы у него всё было путём.

— А я думаю, — продолжала я, делая шаг к нему, и в моих глазах горел вызов. — Что друзья не целуются с девушками друзей. Даже по пьяни. Даже по ошибке.

Эти слова были как удар под дых. Зима мгновенно вспыхнул. Тема его поцелуя с Эльвирой, когда она ещё встречалась с Турбо, уже поднималась в их кругу. Её замяли, сделали вид, что забыли, но сейчас я, при всех, вновь вытащила её на свет, унижая его до глубины души.

Он мгновенно сорвался с места, бросаясь на меня с налитыми кровью глазами. Но Марат, стоящий около стены, слушая Вову, среагировал быстрее. Одним рывком он перехватил меня, оттаскивая в сторону, чтобы Зима не смог до меня долететь. В ту же секунду Вова оказался перед разъярённым Зимой.

— Полегче, — сказал Вова, и его голос был твёрд, как камень. Он показал Марату жестом, чтобы тот увёл меня из зала. — Успокойся, Вахит. Или хочешь, чтобы и тебя, как скорлупу, сейчас по стенке размазали?

Зима тяжело дышал, его кулаки были сжаты, но он понимал, что против Вовы ему не пойти. Я, которую Марат крепко держал за руку, бросила последний, полный презрения взгляд на Зиму, прежде чем выйти из зала. Я понимала, что эта война только начинается.

Слова Зимы, гнев Вовы, боль Турбо — всё это гудело в моей голове, пока я брела домой. Дома, я надеялась, будет покой, но едва я открыла дверь квартиры, как мое сердце пронзил ледяной ужас.

Дедушка лежал на полу в прихожей, бледный, бездвижный. Рядом с ним на коленях стояла бабушка, её руки дрожали, когда она пыталась что-то сделать, что-то поправить, её лицо было искажено паникой.

— Что случилось, Ба?! — закричала я, бросаясь на пол к деду. Она схватила его холодную руку. — Деда, что такое?!

— Давление... резко подскочило, — дрожащим голосом прошептала бабушка, слёзы текли по её щекам. — Ему плохо стало... Я уже вызвала, скорая скоро приедет.

Следующие минуты пролетели как в тумане. Приехала скорая. Врачи быстро, слаженно работали, а я и бабушка стояли рядом, беспомощные, сжимающие друг друга руки.

Больничный коридор встретил нас холодным светом люминесцентных ламп и резким запахом хлорки, от которого щипало в носу. Врач, немолодой мужчина с усталыми глазами, вышел к ним, шурша крахмальным халатом. Он старался говорить ровно, тщательно подбирая слова, чтобы не спровоцировать у бабушки новый приступ истерики.

— Скажите, — начал он, глядя в медицинскую карту, — часто у вашего мужа бывают такие обмороки?

Бабушка, вся изведенная, скомкав в руках носовой платок, закивала, ловя каждое слово доктора как спасательный круг.

— Он ведь в больнице лежал недавно... лечение всё проходил, как положено, — запричитала она, и её голос сорвался на хрип. — Врачи тогда отпустили, сказали, что жизни ничего не угрожает, сердце крепкое, домой можно... Мы и верили.

Я внимательно следила за лицом врача, замечая, как он на мгновение отвел взгляд, как замялся, перекладывая папку из руки в руку. Это секундное замешательство сказало мне больше, чем любые диагнозы. Он явно не договаривал, скрывая за профессиональной вежливостью что-то тяжелое.

— Давайте сделаем так, — врач наконец посмотрел на бабушку, стараясь выдавить ободряющую улыбку, которая получилась скорее сочувственной. — Мы его в чувство привели, состояние стабилизировали. Но пусть он до утра у нас побудет, под наблюдением. А вы поезжайте домой, отдохните. Приезжайте завтра к девяти, после обхода.

Бабушка покорно кивнула, прикрывая рот рукой, чтобы сдержать всхлип, и из глаз её снова брызнули слезы — слезы облегчения, в которое она так отчаянно хотела верить.

Но я чувствовала, как внутри всё заледенело. Я видела, как врач быстро развернулся и ушел в сторону ординаторской, не оглядываясь. В его тоне, в этом предложении «переждать до утра» не было уверенности. Для обычной профилактики врачи не смотрят так — с немой жалостью, которую стараются спрятать за формальными фразами. Я понимала: эта ночь будет решающей, и «завтра» может принести совсем не те новости, на которые надеялась бабушка.

Мы медленно поднимались по лестнице нашего дома. Каждый шаг давался бабушке с трудом, она тяжело опиралась на мое плечо, и я чувствовала, как та буквально оседает под тяжестью своего горя и возраста. Я шептала какие-то ободряющие слова, хотя у самой в горле стоял горький ком, а перед глазами всё еще плыли стерильные стены больничного коридора.

Когда мы вышли на свой этаж, Я замерла. Около нашей двери, привалившись к стене, на корточках сидел Турбо. Завидев нас, он мгновенно вскочил, отряхивая куртку, и неловко замер, не зная, куда деть руки.

Я была ошарашена. После всего, что произошло в зале, после его ядовитых слов о «победе» и Кащее, я меньше всего ожидала и хотела видеть его здесь. Сейчас, когда мир трещал по швам, его присутствие казалось лишним. Я не чувствовала ни облегчения, ни радости — только глухую, давящую усталость.

— Ох, Валерка... здравствуй, — тихо выдохнула бабушка, едва приподнимая голову.

— Зачем ты пришел? — спросила я, голос мой звучал плоско и безжизненно. Я начала нервно шарить по карманам куртки, выуживая связку ключей и стараясь вообще не поднимать на него глаз.

Турбо замялся, его привычная уверенность куда-то испарилась. Он перевел взгляд на бабушку, словно обращаясь к ней как к защитному барьеру, лишь бы не сталкиваться с моим ледяным фронтом.

— Мне... мне знакомая одна сказала, что деда вашего... ну, на скорой увезли, — пробормотал он, теребя край рукава. — Что-то серьезное случилось?

Бабушка тяжело вздохнула, прислонившись к дверному косяку. Слёзы снова заблестели в уголках её глаз.
— Да что уж там, Валерка... плохо совсем. Давай в дом зайдем, что тут в подъезде-то стоять, — она слабо махнула рукой в сторону открывающейся двери.

Я до боли сжала ключи в ладони. Мне хотелось закричать, что ему здесь не место, что после его слов в зале он не имеет права переступать этот порог. Но я промолчала. Я видела, как бабушке нужно хоть на что-то переключиться, как ей важно это простое человеческое участие, даже если оно исходит от человека, который еще пару часов назад разбивал сердце её внучке. Ради бабушки я сглотнула свой протест и первой зашла в темную прихожую, оставляя дверь открытой для него.

На кухне стояла удушливая, густая тишина, прерываемая лишь негромким позвякиванием ложечки о края чашек. Бабушка, стараясь хоть как-то унять внутреннюю дрожь, суетилась у стола: нарезала хлеб, дрожащими руками раскладывала бутерброды, подвигала поближе сахарницу. Ей казалось, что если она перестанет что-то делать, тишина окончательно раздавит нас всех. Но к еде никто не прикоснулся — кусок не лез в горло.

Я сидела, ссутулившись, низко опустив голову. Я чувствовала себя выжженной пустыней. Все силы ушли на ту короткую поездку в больницу и на бесконечное ожидание в коридоре. Я механически кусала губы и до покраснения ковыряла пальцы под столом, пытаясь осознать, как моя жизнь превратилась в этот бесконечный кошмар.

Турбо сидел напротив, застывший и напряженный. Он намеренно избегал моего взгляда. Смотрел то в окно, где в темноте отражалась кухонная лампа, то на натруженные руки бабушки, то в пустоту — куда угодно, лишь бы не встретиться глазами с той, которую сегодня так жестоко обидел.

— Ну вот и когда Костя-то её схватил... душить начал, — негромко начала бабушка, и её голос задрожал. — Дед как увидел это, аж побледнел весь. Распереживался, о матери её сразу вспоминать начал, запричитал... вот и стало ему плохо. Давление-то и до этого скакало, а тут... упал прямо в прихожей. Ой, ужас, до сих пор перед глазами стоит.

Она поставила тарелку на стол и, прикрыв лицо краем платка, тихо всхлипнула.

Слова бабушки ударили Турбо сильнее, чем любая арматура в драке. Внутри него всё перевернулось. Ядовитая, черная ревность, которая еще пару часов назад застилала глаза и жгла легкие, вдруг испарилась, оставив после себя лишь едкий пепел стыда. Он ведь знал, какой Кащей. Знал его душную, собственническую натуру. Как он мог подумать, что я сама... что я добровольно позвала его?

Он посмотрел на меня. Теперь он видел не «предательницу», а измученную, испуганную девочку, чьи плечи вздрагивали от едва сдерживаемых слез.

Турбо медленно, почти боясь спугнуть, протянул руку через стол. Его широкая ладонь бережно, невесомо накрыла дрожащие пальцы, прерывая их нервное движение. Я вздрогнула, но руку не убрала.

Он наклонился к моим ладоням и осторожно коснулся их губами, оставляя долгий, почти невесомый поцелуй. В этом жесте не было страсти — только мольба о прощении и бесконечное сочувствие. Когда он поднял голову, наши взгляды наконец встретились. В его глазах читалась такая нестерпимая вина и нежность, что у меня окончательно перехватило дыхание. Я смотрела на него своим поникшим, полным боли взглядом, и в этот момент между нами рухнули все стены, выстроенные за сегодняшний день.

Вечер медленно перетекал в ночь, окутывая квартиру уютным полумраком. Бабушка, немного успокоившись, возилась на кухне, готовя нехитрый ужин. Я и Турбо сидели в комнате, устроившись на диване перед старым телевизором. Экран мигал, показывая какой-то бессмысленный фильм, но мы не смотрели на него.

Между нами не было ни капли той обжигающей страсти или похоти, которая часто вспыхивала в тайных встречах. Сегодня всё было по-другому. Только нежность и тишина. Турбо обнимал меня за плечи, а я прижималась к нему, слушая размеренное биение его сердца. Мы словно не виделись год, словно за это время между нами пролегла целая вечность из обид и подозрений.

Мы боялись разрушить эту тишину. Боялись заговорить об Эльвире, о Кащее, о той ядовитой ревности, которая чуть не уничтожила нас обоих. И уж тем более мы не хотели думать о том, что будет дальше. Сейчас существовал только этот миг, этот диван и тепло наших тел.

— Ребята, идите ужинать, — раздался голос бабушки из кухни.

Мы сели за стол втроём. Еда казалась удивительно вкусной, и мы с удовольствием уплетали нехитрый ужин. Я с нежностью наблюдала за тем, как бабушка подкладывает Валере добавку, как заботливо поправляет ему салфетку. В моем сердце разлилось тепло. Она знала: бабушкино сердце редко ошибается в людях. Если она так приняла Валеру, значит, в нём действительно есть то светлое и надёжное.

Когда ужин закончился, наступила неловкая пауза. Мы вернулись в комнату. Я посмотрела на Турбо, мой взгляд был полным невысказанного вопроса. Я не знала, ждёт ли его дома Эльвира, ушла ли она, или он вообще не хочет туда возвращаться. Но отпускать его сейчас хотелось меньше всего на свете.

— Домой пойдёшь? — тихо спросила я, заглядывая ему в глаза.

Турбо на мгновение замер, вглядываясь в мое лицо. Затем он мягко притянул меня к себе, прижимая мою голову к своей груди, и нежно поцеловал в макушку.
— Если хочешь, я останусь, — прошептал он мне в волосы.

Я едва заметно кивнула, чувствуя, как с души падает огромный камень.
— Уйду, когда в больницу к деду поедете, — добавил он, покрепче обнимая меня.

В комнате царила густая, бархатистая темнота, лишь слабый отсвет уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах, рисуя тонкую линию на полу. Время давно перевалило за полночь, в квартире стояла чуткая тишина, прерываемая лишь ровным дыханием бабушки из соседней комнаты. Нам обоим нужно было спать — завтра предстоял тяжелый день в больнице, — но мы не могли заставить себя закрыть глаза. Нам было жаль отдавать сну эти драгоценные часы спокойствия, которых мы были лишены так долго.

Валера лежал рядом, подперев голову рукой. Его пальцы, привыкшие к жестким кулачным боям, сейчас с невероятной осторожностью перебирали пряди моих волос, убирая их с лица. Он изучал каждый сантиметр моей кожи, которые уже знал, словно стараясь запомнить её навсегда. Его губы коснулись моего лба, затем щеки, и когда наши губы наконец встретились, нежность моментально сменилась долгожданной, лихорадочной страстью. В этом поцелуе было всё: и горечь сегодняшней ссоры, и страх потери, и невыносимое желание принадлежать друг другу вопреки всему миру.

Турбо медленно навис надо мной, упираясь руками в диван. Он прервал поцелуй, тяжело дыша. В темноте его глаза казались двумя бездонными омутами, в которых плескалась не только страсть, но и затаенная, мучительная тревога.

— Кащей тебя трогал? — тихо, но твердо спросил он. Голос прозвучал хрипло, в нем чувствовалось напряжение натянутой струны. — Было что-то? — добавил он, и в этом вопросе было столько уязвимости, скрытой за внешней суровостью.

Я не отвела взгляда. Я не злилась на него за этот вопрос. Я знала, что в его мире, где всё строится на праве силы и собственности, эта мысль грызла его изнутри, как каленое железо. Я понимала, что без честного ответа между нами так и останется эта пропасть недоверия.

— Не трогал, — выдохнула я, и в её голосе была абсолютная правда.

Я медленно завела руки ему за спину, мягко ведя ногтями по его широким, оголенным лопаткам, чувствуя, как под моими пальцами перекатываются его мышцы, и как от моих слов его тело, до этого напряженное как взведенный курок, начало медленно расслабляться.

— Только ты, Валер, — прошептала я, притягивая его ближе к себе.

Он уткнулся лицом в изгиб моей шеи, с облегчением закрывая глаза. Ответ «нет» стал для него тем самым лекарством, которое наконец усмирило пожар в груди. Он вновь поцеловал меня, поцелуй углубился, становясь мостом между нами, пока наши тела медленно, но неизбежно притягивались друг к другу. В Турбо проснулась непривычная нежность, почти хрупкая, словно он оберегал меня даже от самого себя, от любой резкости, что могла быть в нём прежде.

Его руки скользили по моей одежде, расстёгивая пуговицы пижамы, спуская ткань с плеч, но каждое движение было замедленным, почти вопросительным. Он поднимал взгляд, встречаясь с моими глазами, каждый раз убеждаясь, что я расслаблена, что мне не страшно и то, что я хочу этого.

Когда моя одежда наконец скользнула на пол, обнажая мое тело, он заметил лёгкое стеснение, которое по сравнению с первым разом было незначительным, но все же было. Мои руки едва заметно поднялись, прикрывая грудь, небольшое смущение пробежало по моему лицу. Турбо мягко перехватил мои запястья, отводя руки в сторону. Его губы нежно коснулись моей кожи там, где только что были её ладони, а затем его пальцы скользнули по изгибу моей талии, по бедру, касаясь меня так, чтобы всем своим видом давать мне понять, что между нами нет места стыду, а есть только безусловное принятие и желание.

Он вошёл в меня медленно, глубоко, и в тот же миг его губы накрыли мои, поглощая рвущиеся стоны, превращая их в безмолвный, единый выдох. Каждое движение было выверено, осторожно, но при этом настойчиво. Он двигался внутри меня, и его взгляд был прикован к моему лицу, к тому, как блаженство расплывалось по моим чертам, как веки подрагивали, а губы приоткрывались в немом стоне.

"Что за взгляд?" — тихо, со стоном прошептала я, уголок моих губ изогнулся в игривой улыбке, но мое тело при этом выгнулось навстречу его следующему толчку.

Он не ответил, лишь углубил поцелуй, прижимая меня ещё ближе. В его груди разлилось незнакомое, но мощное чувство. Со всеми другими девушками секс был для него инструментом, способом получить собственное, острое удовольствие, отгородиться от мира. Но сейчас, со мной, его собственное наслаждение отошло на второй план. Он хотел в первую очередь видеть мое удовольствие, желал знать, что мне хорошо, что он даёт мне то, чего я так жаждет, чего я, возможно, сама не осознавала до конца. Его глаза продолжали жадно впитывать каждую каплю моего наслаждения, словно в этом было его истинное удовлетворение.

Когда всё закончилось, мы обессиленно опустились на диван, переплетаясь руками и ногами, словно боясь потерять этот контакт хотя бы на секунду. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была не тягостной, а исцеляющей. Тяжелое, сбивчивое дыхание постепенно выравнивалось, становясь тихим и синхронным.

Валера обнял меня крепче, прижимая к своему боку, и запечатлел долгий, невесомый поцелуй на моему лбу. Он откинул голову на подушку и уставился в потолок, где плясали бледные тени от оконной рамы.

— Кажется... я тебя люблю, Т/и, — прошептал он в пустоту комнаты.

Эти слова прозвучали почти как приговор. В них было столько признания и одновременно столько «неправильности». Он произнес это вслух и сам испугался того, как бесповоротно это изменило реальность. Валера понимал: эта любовь — не подарок, это стихия, которая разнесет в щепки его привычный уклад, его статус в группировке, его отношения с пацанами и ту понятную, стабильную жизнь, которая была у него до меня. Это чувство было опасным, оно делало его уязвимым, но скрывать его в себе больше не было сил. Оно выжгло всё остальное.

Я замерла, вслушиваясь в эхо его слов. Я не ответила вслух — горло перехватило от избытка чувств, а любые слова сейчас показались бы слишком мелкими и невзрачными. Вместо этого я приподнялась и коротко, но невыносимо нежно поцеловала его в губы. В этом жесте было всё: и мое «да», и мое «я тоже».

Я знала, что за этим окном, за дверью этой квартиры — жестокий мир, Кащей, Эльвира и вечные разборки. Но я также понимала, что ни к кому и никогда я не смогу испытать то же самое, что к этому колючему, резкому, но ставшему единственным парню.

Валера закрыл глаза, чувствуя, как я устраиваюсь у него на плече. Вся его злость, ревность и сомнения окончательно казалось отступили. Мы заснули в обнимку, защищенные этой короткой ночью, не зная, что принесет нам завтрашний день, но точно зная, что этой ночью мы принадлежали только друг другу.