Часть 6. НЕ стукачка
Стук колёс о неровную дорогу резал слух. Проходя мимо домов, слышался громыхающий бас из открытого окна, где играла популярная группа «Ласковый Май» с не менее популярной песней — «Седая ночь». На дворе начало декабря, но уже в первых числах погода сильно изменилась: из унылого дождя превратилась в снежную сказку, которая таяла периодически из-за того, что осень всё ещё боролась за свои права на погоду.
Это раздражало. Сегодня ты надеваешь тёплую шубу, попутно думая, а не будет ли холодно, а уже завтра, выйдя на улицу, понимаешь, что переборщил с утеплением и выглядишь нелепо. На этот случай у Дильназ была короткая шубка с капюшоном, привезённая прямиком из Америки тётей Агнес. Тётя Агнес была младшей сестрой Ильдара Еналеева, она работала манекенщицей до поры до времени, пока не встретила статного мужчину, который обещал ей горы свернуть и весь мир показать, обручилась та и переехала в Америку, не приезжала в Казань, больше откупалась дорогими подарками за то, что не приезжает. Такие отношения устраивали обе стороны.
Сегодня был подходящий повод выгулять обновку. Хвастаться заграничными вещами плохо и опасно, ведь могли зажать в углу и обокрасть, оставив только дырку в бублике. Но она возле отделения милиции, какой дурак полезет к девушке?
Днём ранее. Квартира Еналеевых.
Комната Дильназ Еналеевой была скромной, но уютной, множество вещей, порой даже не значительных, несли в себе приятные воспоминания. Стены нежно-зелёного оттенка украшены рисунками, наклейками и плакатами любимых групп, одной из которых являлась «Кино». Дильназ часто слушала её песни, нравилась она ей своей простотой и живостью. Приятный голос Виктора Цоя убаюкивал и прятал от проблем. Сейчас как раз тот самый случай, когда хотелось провалиться в небытие и проникнуться ностальгическим чувством.
Она с неприятным ощущением вины настраивала проигрыватель на весёлый лад. Тихое шипения от прикосновения иглы с винилом придавало ей чувство предвкушения. Немного погодя, комната наполнилась приятной мелодией. Пластинка, подаренная Анной Васильевнойну не умею я нормальные имена придумывать ещё в этом году, была первым и последним дорогим подарком от мамы. На виниле записан альбом группы «Кино», которую так любила Дильназ. Мама обещала сводить её на восемнадцатилетие на их концерт, но увы, не успела.
Виниловая пластинка — единственный ключ к детству, где была мама и её ласковые руки. Группа «Кино» являлась особенной вещью для Дильназ. Она не слушала альбом «Группа Крови» с маминых похорон. Наказала себе, что больше не будет брать в руки этот черный диск и трогать мамину технику. Не будет больше. Никогда...
«Они говорят, им нельзя рисковать. Потому что у них есть дом.»
Падает на кровать, раскинув руки. Обречена. С мамой все было бы иначе, по-другому, не так, как сейчас. Папа бы не сошёл с ума от печали, не стал бы таким жестоким и черствым, каким сейчас являлся. Дильназ была бы счастливее и спокойней. Не рвалась бы в мир криминала, крови и убийств. Осталась бы всё той же, маленькой и хрупкой. А главной проблемой непременно была бы четвёрка по химии.
«В доме горит свет. И я не знаю точно, кто из нас прав. Меня ждёт на улице дождь. Их ждёт дома обед.»
Одеяло укрывало, но не грело, как раньше. Стены те же, но давят они сильнее, чем раньше. Гирлянда из старых лампочек горит, но душа не радуется яркому свету, как раньше. Уже ничего не будет, как раньше. Мир стоит вверх тормашкамикувырком, через голову, вверх ногами, или просто перевернутое положение с января восемьдесят восьмого. Что-то треснуло и потянуло за собой остальное, оставляя в груди дыру. Слёзы уже давно выплаканы, но привкус утраты остался.
«Закрой за мной дверь, я ухожу! Закрой за мной дверь, я ухожу!»
Белый потолок прямо как в больнице был ровным и идеальным, это раздражало. Ковёр тёмно-синего цвета распластался возле кровати, эта обновка Еналеевым обошлась в двести рублей, которые они откладывали несколько месяцев, экономя на всем. Стол у окна был прибранным, книги в аккуратной стопке лежали с краю, а тетради с нотами в другой части стола. Идеально, даже слишком. Ни одной пылинки и ни одного мусора. Раздражала эта чистота, такая правильная и противная. Но проблема ведь совсем не в комнате...
«И если тебе вдруг наскучит твой ласковый свет. Тебе найдётся место у нас. Дождя хватит на всех.»
Проблема была в самой хозяйке, которая металась между двух огней. Мир светлого будущего и мир криминального настоящего. Глупо, до жути глупо задумываться об этом. Большинство всеми руками и ногами бежали бы в сторону, где кровь и бойня будет в стороне, но кудрявой этот выбор давался сложнее.
Что-то изменилось с появлением Марата в её жизни, а может к этому и Андрей причастен? Ведь раньше она сторонилась группировок, боялась, что они все отбитые на голову. Но Андрей теперь один из них, а прекращать общение из-за этого она не собиралась. Видела, как горят его глаза при упоминании «Универсама», с какой улыбкой и задором он рисовал синим фломастером «УКК — Универсам Короли Казани», то, как он смеялся, когда бежали от разъяренной парикмахерши, и менялся на глазах. Стал более мужественный, от былого неуверенного мальчишки не осталось и следа.
А что до самой Дильназ, изменилась ли она?
Изменилась внешне, стала чаще улыбаться и громко смеяться. Кричать и плакать. Биться и обниматься. Она менялась не только внешне, но и внутренне: её взгляды на жизнь, интересы стали другими, разрушались стереотипы, и обретались новые принципы. Девушка двинулась с мёртвой точки, перестала так часто думать и съедать себя изнутри. Рискнула и пустила всё на самотек. И к чему это привело? К последствиям, которые её явно не устраивали.
«Посмотри на часы, посмотри на портрет на стене. Прислушайся, там за окном. Ты услышишь наш смех.»
«Правильная» — так назвал её при первой встрече Андрей, когда получил по шапке за жвачку на стуле. Дильназ это запомнила, но не придала значение.
«Стукачка» — а так назвал её Марат, когда узнал, чья она дочь.
«Кукла» — так назвал её один из старших, когда увидел впервые.
Правильная. Стукачка. Кукла. Неужели её все видели именно такой?
Обижало осознание того, что окружение смотрит сначала на статус, родителей и одежду. Критикуют, рассматривают и выносят вердикт. Если ты дочь музыканта — бунтарка. Если ты дочь учителя — зубрила. Если ты дочь рядового рабочего — нормальная. А вот, если ты дочь милиционера — стукачка.
Почему никто не смотрит на самого человека? На его внутренние качества, цели, мышление и образ жизни?
Клеймо — это то, с чем девушка уже свыклась, как та думала, но оказывается, что нет: её все ещё обижали эти взгляды и громкий шёпот за спиной. После вынесенного ей вердикта она шла, нет, бежала домой, сдерживая слёзы. Такие неожиданные и обжигающие. Не ожидала, что получится всё так, как получилось.
Косые взгляды и грубые усмешки в её сторону. Обидело ли это? Нет, она знала на что идет. Знала, что эта шпана явно не отнесётся приветливо к появлению девчонки в их патриархате. Особенно, учитывая тот факт, что она не просто девчонка, а «стукачка», как выразился ранее Марат. Обидело только то, что они судят, не зная её истории.
Справедливость бьёт через край, хочется доказать обратное, но страх затормаживает, не позволяя двинуться.
«Закрой за мной дверь, я ухожу!»
Песня подходит к концу, а Цой вселяет уверенность и отвагу. Дильназ же мечтала о свободной жизни, о дворовой романтике, большой компании, где её не будут подначивать и обижать, где будут принимать её такой, какая она есть, без глупых кличек и без глупого клейма «дочь мента». Девушка тоже человек, она подросток, которому не хватает эмоций, вот и всё. Здесь нет каких-либо тайн и загадок. Она несчастна, сама этого не осознавая. Так куда же делось её рвение к свободе, когда до неё остался один шаг?
«Закрой за мной дверь, я ухожу!»
Жить. Она хочет жить. Хочет любить. Хочет быть любимой. Хочет, чтобы в голове был сквозной ветер, прямо как у мальчишек. Хочет смеяться и ловить косые взгляды на улице от эмоциональности движений. Гулять допоздна, встречая рассветы и провожая закаты на крыше дома. Ходить на дискотеки, учиться танцевать рядом с друзьями, нелепо подпевая популярным песням. Фотографироваться на фоне ковра с подругой, на память. Устраивать посиделки с самыми близкими, отмечать праздники в компаниях, ездить на концерты в другой город, сбегать из дому, чтобы увидеться перед сном. Лепить снеговиков из столь хрустящего снега. Ходить на речку, купаться до посинения губ, а потом отогреваться возле огромного костра под песнь гитары. Она мечтает об этом.
«Закрой за мной дверь, я ухожу!»
Песня закончилась, а Дильназ осознала, чего ей так не хватало. Ей не хватало друзей. И вот, сейчас она на распутье, выбор которого либо кардинально изменит её жизнь, либо оставит ни с чем. Она мнётся, но внутренне уже знает, какой вариант выберет. И он ей явно нравился.
***
Тёмный коридор, освещённый тусклым светом лампы. Неторопливый стук подошвы об кафель, звонко отдающий в ушах, заставляя впереди идущих с недовольными лицами оборачиваться. Здесь привыкли к другому появлению: с покаянными всхлипами или напротив — с воплями о невиновности. Но уж никак не с ленивыми шагами, надменным выражением лица и кривой ухмылочкой.
Отделение милиции — это то место, откуда люди уходили с поломанными судьбами.
То, что собиралась сделать кудрявая девчонка в тёмной шубке и светлых джинсах, было из ряда вон выходящее. Украсть документы у самого офицера равносильно самоубийству. Для неё выбрали слишком тяжёлое испытание. Наверняка ссылаясь на то, что она побоится разочаровать своего отца.
Прошла ровно неделя с того, как Дильназ сбежала со сбора и получила приговор. Неделя, как она перестала общаться с мальчишками. Марат пытался догнать и успокоить её, но она грубо остановила его. Ведь он сам неосознанно создал ей такую славу среди Универсамовских. Андрей тоже пытался поговорить, но девушка просто подстебала его, намекая, что «Универсамовские» со стукачками не общаются. Он понял всё сразу и больше не приставал. Встречали её мальчики с поджатыми губами, хотели подойти, но она ясно дала понять, что больше общаться не хочет.
За эту неделю Дильназ погрузилась в учёбу, не отвлекаясь на ненужную болтовную. Вторник оказался тяжёлым днём, так как урок физкультуры был совмещен с одиннадцатым «Б», где и учился Марат. Это первый раз, когда он пришел на урок по собственному желанию, надеясь, что получиться поговорить с новой знакомой. Разъяснить всю ситуацию и предложить варианты, как можно обойти этот приговор. Кареглазый даже был готов на то, что бы получить по шапке, но поговорить с Турбо и Зимой об этом лично. Некрасиво вышло, всё же она девочка, а не пацан, который так легко согласится на воровство. Но девушка была непоколебима, даже взгляда не бросила в сторону друзей.
В четверг ещё хуже, хотела уже поговорить с мальчиками, но останавливала себя, что нельзя им общаться с ней, только хуже сделают, прознай, что у неё творится в голове. С учёбой стало худо, учителя ругались, что Еналеева опаздывает и не выполняет домашнюю работу в полном размере. Преподавательница русского языка и литературы хотела уже было звонить отцу и жаловаться на неуспеваемость, но завидев слёзы в девичьих глазах, передумала. Всё же она тоже была человеком, а не роботом, случилось что-то и видно, что не до учёбы сейчас. Пожалела, но пригрозила, что в следующий раз обязательно позвонит.
Вечером этого же дня был концерт, к которому она готовилась днями и ночами напролёт, ведь отец придёт посмотреть на успехи своей дочери, но Дильназ знала, что он делал это для галочки перед другими родителями. Волновалась очень, пальцы подрагивали, а когда туда пришли Андрей и Марат, совсем расклеилась. Было видно, что они хотели поддержать подругу, но оставались в стороне, не нарушая личные границы.
Сыграла она отлично, чувственно, передавая через ноты боль и накопившиеся эмоции. Зал хлопал, но на фоне всех выделялись её парни, которые знали, как ей была нужна поддержка в этот момент. Дильназ до ссоры поделилась с ними своими переживаниями, что отец будет недоволен её игрой. Тогда, в тот вечер, они дали слово пацана, что будут её поддерживать, чего бы им это не стоило. И вот, они его сдержали.
Андрей тоже удивил, видно было, что готовился и всё же, по наставлению подруги, ходил на репетиции, но они так и не пересеклись в музыкалке, то Диля уходила раньше, то Андрей опаздывал. Девчонка радовалась за друга, но не спешила это показывать ему. Обнять хотела, да вот упрямство не давало это сделать.
Сначала она была обижена на парней, но потом в ней сыграла гордость, свойственная Еналеевой, девушка хотела показать им, какой она была бы, если бы все слухи были правдой. Хладнокровной, гордой, эгоистичной Дильназ. Играла хорошо, что даже показалось, что уж очень хорошо она влилась в роль, и ей это начинает нравиться.
Всю неделю терзала себя мыслями, возненавидела стрелки часов, которые пробивали после двенадцати, возненавидела, ведь ложилась она с мыслями о том, как поступить и просыпалась с ними.
Мучилась.
Чтобы с ума не сойти на выходных к Айгуль ходила с ночёвкой. Отец был нервным, но за успехи, скрипя зубами, отпустил дочь. Там-то она и узнала, что Маратик сделал первый шаг и познакомился с девочкой. Диля смеялась с того, как подруга наглядно пародировала парня, коверкала его слова и предложение сходить на концерт.
Она была удивлена, что Андрей не натаскал его и не предупредил, что класса гитаристов у них не было. Айгуль не слишком хорошо отзывалась о парне, говорила что мутный он какой-то, да и внешний вид у него был вызывающий. Дильназ хотела отплатить Марату той же монетой, низко, но справедливо.
Как говорилось в библии: «Не делай другим того, чего не хочешь, чтобы они сделали тебе». Дильназ не была верующей, но это высказывание слышала не раз.
Невзначай рассказала о том, что видела этого парня в школе, и мнение о нём нехорошее сложилось, хулиганил часто, дрался, так ещё и в группировке состоит. Дильназ ничего такого не сказала, правду, по сути дела, но преподнесла она это так, что Айгуль возмутилась и не захотела о нём разговаривать больше.
Она пожалеет об этом, сильно, но это будет потом, в другой раз. Сейчас она наслаждалась маленькой местью, такой сладкой и манящей. Не подставляла она никогда, но плод этот был сладким и манящим. Оступилась. И кажется, Дильназ этому рада.
Так прошла её неделя. Неделя без парней.
— Дильназ? — остановилась девушка, возле охраны, которая вела её в неизвестном направлении. — Ты к папе? — получив кивок от хмурой шатенки, продолжила. — Игорь, — посмотрела на коренастого парня, — Славик, — обратила свой взор на рядом стоящего, — вы можете вернуться, девочка это дочь Еналеева. Своя.
Это была практикантка, совсем молоденькая, но уже уставшая от жизни. Её звали Ирой, лично с ней кудрявая не знакома, но видела пару раз в комнате отдыха, когда забегала к отцу во время обеда. Ира была очень худой, настолько, что рабочая форма даже после ушивки оказалась ей велика, ткань болталась на ней, как на вешалке — так же просто и легко.
Руки у этой девушки были красивыми. Длинные пальцы отлично бы смотрелись на клавишах, аккуратный маникюр с нежным розовым лаком делал её хрупкой, а одинокое колечко на левой руке вызывало умиление, оно было детским, но видно, что любимым, так как носила она его не снимая. Волосы всегда заплетены в тугой и низкий хвост, который забавно топорщился из-за коротких волос. Макияж Ира не носила, но он ей был и не нужен. Чистая кожа, аккуратные брови и большие глаза, схожие с омутами холодного голубого оттенка.
Интересной была она, понимающей и дружелюбной, умела находить подход к детям. Создавалось ощущение, что не ту профессию выбрала эта обладательница красивых рук. Нет, ей бы в учителя с таким мягким нравом.
— Ильдар Михайлович, — остановилась девушка, — пока что на совещании, но ты не переживай, это ненадолго. Ты подожди его в кабинете, а я пойду скажу, что ты пришла, — открывая дверь, неловко улыбнувшись, сказала девушка. — Договорились, Дильназ?
«Мне это на руку!»
— Да-да! — затараторила та.
Ира улыбнулась в последний раз, перед тем как закрыть за собой дверь. Кудрявая не раз была у отца в кабинете, любила она сюда приходить с мамой, когда была по младше. Еналеев-старший всегда был рад появлению любимых девочек, старался быстрее закончить работу, чтобы всем вмести пойти домой.
Дильназ любила это дело, очень, когда ей было четыре, они с мамой пришли чтобы передать обед, который он так удачно забыл на кухне, в то время Ильдар Еналеев оставался на вторую смену, чтобы получить премию к Новому году, это был единственный день, который Диля помнит из своего детства, а помнит она его, потому что папа купил ей куклу, во время перерыва.
Она хлопала в ладоши от радости и обнимала отца маленькими ручками, пока тот тихо посмеивался до тех пор, пока не закинул ребенка себе на плечи, от чего та громко засмеялась. Мама стояла рядом и трепетно поправляла съехавший галстук мужа, улыбалась и причитала, чтобы те были аккуратней.
И такие дни случались в семье Еналеевых.
Сейчас всё по-другому. С каждым днём они всё больше отдалялись друг от друга, были как не родные. Не было такого, как в детстве, Ильдар не стремился угодить дочери, чтобы та улыбнулась по-настоящему, без натянутости. Когда была жива Анна Васильевна, Еналеев-старший старался быть приветливым и заботливым, получалось это плохо, но хотя бы старался. А сейчас ему будто плевать на чувства дочери, на её страхи и мысли. Его интересуют оценки, успехи на сольфеджио и те, с кем она общается. Не больше. Они потеряли связь после смерти кудрявой девушки.
Дильназ была очень похожа на свою мать. Такие же мягкие кудри, пухлые губы, миловидные черты лица и бездонные глаза. Фигурой только отличалась, Анна Васильева была с аппетитными формами и тонкой талией. Была у неё грушевидная фигура, которую она подчёркивала платьями разными да юбочками с кофточками.
Мама Дильназ была ещё та модница, не жалела денег на новые туфельки или сапожки, покупала дорогой парфюм и импортные украшения. Была красавицей, работала она медсестрой, от чего не раз приносила конфеты да алкоголь домой, так люди благодарили её. Называли её «сорокой» — был у неё изъян, уж не могла пройти мимо сверкающих украшений на витринах, всегда возвращалась за ними или просила отложить, а после приходила за ними буквально на следующий день.
Ильдар Еналеев это не поощрял, но ничего не мог поделать, когда женщина надувала губы в лёгкой обиде. Очень он любил свою жену, потому и не мог отказать. Бывало, что после загруженной трудовой недели он приносил домой любимый торт дочери и обязательно какое-нибудь украшение красавице-жене.
После смерти жены, Ильдар Михайлович воспитывал дочь в строгости, не давая деньги на украшения. Не хотел, чтобы стала та точной копией погибшей возлюбленной. Уж сильно бы это ударило по и так разбитому сердцу. Не хотел баловать дорогими подарками и модной одеждой, потому скептически относился к презентам своей сестры. Был против этой злосчастной шубы, называя её «шкура американская».
В этот раз его дочь была одна, без матери, так ещё и в «шкуре американской».
Кабинет был просторный и предназначенный для двух человек, отец занимал место возле левой стены, рядом с которой стоял шкаф, забитый документацией. Каждый документ был расфасован по картонным папкам разного цвета. В глубокой полке разместились чайник и две огромные кружки, одну из которых Дильназ самолично выбирала папе в подарок. Она была вместительной, белого цвета с изображением птички, кажется, сокола. Неподалеку лежал сахар в кубиках и чёрный чай, который Ильдар терпеть не мог, но пил, так как покупать две упаковки чая в один кабинет — дорого.
Стол был завален бумагами, видимо Еналеев спешил, обычно он всегда прибирает за собой, так как любил чистоту и порядок как в доме, так и на рабочем месте. Он ссылался на то, что если на столе прибрано, то и в голове всё по полочкам.
Сейчас здесь была разруха.
Бумага. Её было настолько много, что можно было обклеить комнату ею вместо обоев. Папки были раскрытыми и разбросанными по всему столу.
Что не скажешь о рабочем месте, которое располагалось напротив, оно было в человеческом виде. Компьютер — чудо-техника, состоящая из квадратной коробки тёмно-серого цвета, клавиатуры с буковками, мышки с длинным проводом и ещё одной коробки, которую все назвали — системный блок. Чудо-техника шумела, как чей-то двигатель, громко порой, даже пищала, отчего девушка дергалась. Сверху стояло радио, из которого играла группа «Мираж». Бумаги были сложены в аккуратную стопку.
Атмосфера рабочая.
Дильназ решила времени больше не тратить на обследование территории, а сразу перейти к делу. Украсть папку с досье какого-нибудь человека было бы невозможно, а вот личные записи отца, да, реально. Он часто забывал о них, потому и оставлял дома, заводя новый дневник, он думал, что терял их, но это не так. Дильназ любила покопаться в записях, потому, когда видела, что за этой вещью никто не спешит, забирала себе. Отец до сих пор считает, что все его дневники терялись на работе. Так что с этим проблем не должно возникнуть.
Подходя к столу, кудрявая нервничала, всё же кража информации — это серьёзное дело, за которое её точно по головке не погладят. Могли даже на учёт поставить, а если так сделают, потом и проблемы с поступлением возникнуть могут. Это настораживало, но азарт брал всё в свои руки.
Дильназ было интересно, что произойдёт, если она украдет. Никто не подумает на неё, ведь она дочь одного из главных, такая правильная и воспитанная девочка не ворует. А просто одалживает с намерением вернуть! Вот и всё.
Сердце билось в бешеном темпе, а руки делали шкоду. Она поглядывала на дверь периодически, но когда поняла, что отца задержат, больше не стеснялась и рыскала по столу без дрожи в руках. Да, она должна украсть любую вещь. Но когда появится ещё такая возможность? Нужно брать, пока дают, пока есть возможность, она может посмотреть досье «Универсамовских» у кого какие проблемы, чтобы понимать, как она сможет помочь.
Перебирая документы, она искала хотя бы что-то, хотя бы слово или имя известное ей. Но поиски были безуспешными. Одни только убийства. Чертыхнулась, возвращая листы на прежнее место, чтобы не возникло вопросов и подозрений. Отпрянув от стола, нервно задышала. Страх сел на плечи, если она ничего не найдет, то упустит последний вагон быть свободной и счастливой. Сжав руки в кулак и бросив последний взгляд на дверь, вернулась к изучению стола.
Открывала ящики, перебирала содержимое: книга, печать, новая бумага и картонная папка, пару листов с примером объяснительных и ничего, что могло бы её впечатлить. Ничего. Обычные принадлежности сотрудника милиции.
— Да что ж это такое! — рыкнула кудрявая.
Отошла от стола на совсем, начала ходить кругами, размышляя, как поступить. Взгляд цепляется за шкаф, на который она обратила внимание ещё при входе. Может она искала не там? Бросив взгляд на настенные часы, поняла, что потратила как минимум минут десять на бесполезное исследование бумаг. Она не знала, когда придёт отец. Если он завалиться в кабинет и увидит, как его собственная дочь производит обыск по всем возможным документам, то страшно представить, что бы он сделал. Избил или убил?
Поэтому надежда оставалась только на удачу, что кудрявая успеет сделать все свои незаконные делишки до того, как это кто-то заметит.
Начались поиски.
Доставала папки по одной, бегло проходилась взглядом по названиям. Искала до последнего, когда в руках осталось две папки, она уже думала сдаться и просто уйти ни с чем, горячая слеза стекла по щеке, оставляя за собой мокрый след. Наспех вытерев, продолжила.
И опять провал. Ничего. Ни одной знакомой фамилии или фотографии, по которой она узнала бы кого-нибудь. Прикрыв рукой рот от бессилия, грязно выругалась, да так, что сама испугалась. Быстро убрав все листы в папку и отправив их на своё законное место, Дильназ открыла нижний ящик, который поддавался с трудом, но приложив усилия, открылся. Еналеев туда скидывал хлам или же старые досье, которые уже не фигурируют в делах и являются аннулированными.
Она понимала, что воровать личные пометки отца нет смысла. Осмотрев их на столе, Дильназ ничего стоящего не нашла. От бессилия девушка была готова схватиться за любую возможность, лишь бы этот документ оказался связан с «Универсамом». Даже если это будет досье на кого-то, она его заберет без дрожи в руках.
Надежда была одна. Попытка тоже. Дильназ шумно вздохнув, начала перебирать листы, делала она это небрежно и резко. Спустя десять папок она нашла одинокую бумажку с прикреплённой фотографией, она была примята другими папками, видно, вывалилась когда-то, да никто и не придал этому значения. Потому что сверху написано «аннулировано». Это было дело состоящее из двух листов, скреплённых скобой степлера.
Пригладив фотографию, девушка опешила.
Закинув в таком же небрежном порядке лежавшие на полу документы, стала оглядываться по сторонам, чтобы ничего не было забыто. Закрывая дверку шкафчика, послышался смех в коридоре. Этот бас она узнает из тысячи — отец.
— Блять!
Запаниковала.
Растерялась, глаза забегали, куда же ей спрятать эту бумажку, которая все ещё была в руках. Куда?! Если это увидит отец — ей крышка. Руки задрожали, когда ручка начала поворачиваться. Ничего лучше не придумав, она запихала бумагу под шубу, подняв водолазку, тем самым больше помяв досье. Дверь открывается в последнюю секунду, когда Дильназ опускает кофту с шубой.
Выглядит нелепо. Сразу видно, что что-то сделала, но не растерявшись, приглаживает мех, делая вид, будто только надела верхнюю одежду.
Отец останавливается на входе и подозрительно осматривает свою дочь с ног до головы. А она, как назло, натянута, словно струна, боится, и это видно невооружённым глазом.
— Здравствуйте, Дядя Гриша! — здоровается кудрявая с коллегой отца.
Мужчина был высокого роста с виднеющейся лысиной. Очки его свисали с носа, а на губах, прикрытых усами, играла усмешка. Дядя Гриша был помощником Еналеева, но все его считали коллегой.
— Привет, Дилька, — проходит мужчина в кабинет. — Как учёба? Слышал, концерт был у тебя в музыкальной школе, успехи делаешь. Молодец, так держать! — мужчина подбадривающе сжимает кулак.
Гриша подходит к столу и достает с верхнего ящика контейнер с едой.
— С учёбой всё хорошо, спасибо! — мило улыбнулась та.
Руки всё ещё подрагивали от адреналина, а смятая бумага больно впивалась в живот, даря неприятные ощущения воришке. Дёрганной она была, как-то резко и быстро отвечала, словно боялась реакции отца, который к слову не сдвинулся и с места. Он ждал товарища и наблюдал за ребёнком.
— Дильназ, — грубый бас разрушил атмосферу дружелюбия, — ты что здесь делаешь? — выгнув бровь, интересуется старший Еналеев.
Как ошпаренная, резко оборачивается и встречается с недовольным взглядом. Еналеев не стал ругаться с дочерью из-за её внешнего вида, но по одному взгляду было понятно, что он очень зол.
— Отец! — громко вздохнув продолжает. — Хотела предупредить, что сегодня останусь у Андрея ночевать, у него проблемы с математикой, вот и попросил объяснить пару тем. Ты не против? — на выдохе голос задрожал.
Боялась.
Боялась, что выдала себя такими резкими движениями, мимикой и натянутостью голоса. Знала, что отец не сможет ругаться перед своим коллегой. Он же «идеальный» отец! Который очень любит свою дочь и гордится её успехами. Крики и недовольства не входят в его роль. Всё это остается за пределами внешнего мира. Кричать он будет дома, может девчонка даже получит по шапке или чапалахапощечина со скоростью света. Дома, но не здесь.
— Хорошо, иди, — зыркнул он на своего товарища, который копошился в столе, ища салфетки.
Юркнув к двери, она тихо прошептала спасибо родственнику и уже более громче попрощалась с Дядей Гришей. Теперь с бумажкой под кофтой она бежала от отделения милиции куда подальше.
***
— Диля? — неуверенно спрашивает парень.
Девушка шумно дышит и сгибается пополам в попытке нормализовать дыхание. Шарф её скатился с головы, обнажая кучерявые волосы, которые наэлектризовались от шелка и теперь маленькие прядки торчат в разные стороны как антеннки. Губы её, искусанные до крови — глупая привычка, когда начинала нервничать. Лицо всё красное, от того, что бежала, сломя голову, хотя никто и не гнался.
— Диль?
Андрей ухватился за плечо девушки и слегка сжал его.
— Васильев, — со сбитым дыханием шепчет кудрявая, — где этот ваш? — запнулась, забыла, как зовут его в компании.
Светловолосый напрягся, когда заметил в руках у девушки смятые листы, которые она сжимала с краю. Неужто смогла выкрасть что-то у отца под носом? Эта догадка поселилась в голове прочными корнями, не давая здраво мыслить. Если Еналеева и впрямь украла какие-то документы, то ей же худо будет.
— Турбо? — хмуро произнёс парень.
— Да! — воскликнула та, когда услышала знакомую кличку.
Встретились взглядом. Так быстро и неловко. Андрей понял, что им предстоит обсудить это втроём и как можно скорее. Наломали они дров и не хилых таких.
— Обожди здесь! — крикнул парень, когда забегал в комнату за олимпийкой. — Пошли, чудо-юдо, отведу тебя.
***
Они шли через дворы и гаражи. Молчали, как рыбки. Андрей ухватил девушку за локоть, когда та чуть не упала, без слов было понятно, что она нервничает. Хочет руку вырвать, но парень ей этого не позволяет.
«Гордая!» — подумал про себя Андрей.
Дошли они до подвала, где Зима и Турбо чаще всего зависали. Марат показал Андрею это место ещё на той неделе, когда шёл сильный снегопад, а домой не хотелось, там они и переждали с пацанами на пару. Душевно так посидели, обсудили всю ситуацию и реакцию кудрявой девчонки. Турбо задавал много вопросов о том, какой она вообще человек. Андрей с Маратом старались отвечать по возможности. Зима в тот вечер тактично молчал и наблюдал за своим лучшим другом. О чём размышлял, было уже только ему известно.
Подвал был небольшим, но вместительным. Старый диван, который они притащили ещё до того, как Вову отправили на войну в Афган, был обит странной синей тканью. Стол на маленьких ножках, где они раскидывали партейки в карты или в покер, стоял рядом. Небольшой шкаф расположился возле угла, там лежало одеяло и перьевая подушка на случай, если кто-то решит остаться или переждать ночь.
Старые стулья стояли возле входа, на них пацаны либо сидели, либо шмотки скидывали. На тумбе, которая стояла рядом, было радио, которое Рысь украл в комиссионке года четыре назад. Фотографии, приклеенные на жвачки, наклейки разные да пару плакатов скрашивали обшарпаные стены. Потолок был разноцветный, где находилась тепловая труба, образовалось пятно от сырости, которое приобрело зеленоватый оттенок.
Пытались пацаны уют сделать, даже старую люстру повесили, чтобы не одна лампочка просто болталась. Перед тем, как войти в эту «чудо-комнату» нужно было пройти маленький коридор, у которого, увы, не было освещения.
Подвал этот был в чьем-то доме. Как узнал Андрей, нашли они это место давно, тогда этот подвал был в общем доступе, но за него никто не пёкся, и пацаны в узком кругу сделали это место своим штабом. В этот узкий круг входил: Адидас Старший и Адидас Младший, Зима, Турбо, Ералаш, Рысьновый персонаж, сильно не влияет на историю, один из старших, ему 22. Вместе с Вовой учился в одном классе, хороший парень своих не подставляет., Шайбамладший брат Рыси, тоже второстепенный персонаж, на историю никак не влияет. Ему 20, вступил в банду вместе со старшим братом. Вова уважает малого, за отзывчивость и рассудительность. и, с недавнего времени, Андрей.
Отступил от девчонки, давая возможность спуститься в подвал. А она робеет, как первоклашка перед классом. Молчит упрямо и смотрит в карие глаза, которые больше походили на ореховые с примесью рыжего оттенка вокруг радужки. Ждёт чего-то.
— Нам нужно поговорить, — отводя взгляд, сказала кудрявая, — и Марата позвать нужно, — закусила губу так сильно, что создавалось ощущение будто она её откусит сейчас.
Обнял. Быстро и без слов, опять. Андрею было радостно на душе, что его кудрявая заговорила первая, давая зеленый свет. Руки его лежали на хрупких плечах, слегка сжимая их.
— Обязательно, — шепнул он ей в ответ.
***
Подвал был тускло освещён, Дильназ бодро улыбалась после объятий друга. Честно она призналась себе, что ей не хватало этого тепла и уюта. Запаха корицы с примесью табачного дыма. Так пах её Андрюша.
Заливной смех послышался из-за приоткрытой деревянной двери. Там были двое: Турбо и Зима. Оба вышли на скрипучий звук внешней двери. Были уверены, что там стоит кто-то из своих. Но когда там появилась та, кого они обсуждали пару секунд назад, это застало их врасплох. Зима нахмурился, а Турбо опешил. Веселье тут же улетучилось, завидев девчонку с бумагой в руках.
Не ожидали.
— Ты? — удивлено поднял брови парень со стальными глазами.
Другой реакции она ожидала, как минимум, что первым поприветствует картавый гопник.
— Я, — ответила холодно девушка.
Зима угрюмо окинул взглядом внешний вид девчонки. Раскрасневшиеся щёки от мороза, искусанные пухлые губы и взъерошенные волосы. «Бежала значит» — мысленно поставил галочку парень. Платок белого цвета был приспущен, а на кудряшках застряли снежинки, красиво. Милая шубка, которая была выше колен, делала её ещё более миловидной. Джинсы светлого оттенка были мокрыми на концах от снега, а обувь была вся в грязной слякоти.
— Откуда будешь, стукачка? Кто место показал-то? — картаво промямлил парень.
Насупилась, смешно сморщив нос.
— А ты как думаешь? — выгнув бровь, задала риторический вопрос. — Андрей привёл, сказал, что зависаете здесь постоянно, — ответила она осматриваясь.
— Ну, показывай, что притарабанила, — подключился к диалогу Турбо.
Она расплылась в улыбке, обнажая передний ряд зубов, правда эта улыбка не предвещала ничего хорошего. Подошла нарочито медленно, протягивая бумагу заявила:
— Исаев Валерий Михайлович, тысяча девятьсот шестьдесят девятого года рождения! Это ваше.
Парни переглянулись, понимая, что это за бумага. Турбо забрал из рук девчонки собственное досье и заявление, прикреплённое к нему, так резко и грубо, что та издала нервный смешок. Зима ретировался к выходу, сославшись, что пусть он сам решает, как поступать с этой девчонкой. Но на самом деле, лысый парень просто понял, как эта кудрявая погрязла в проблемах, если украла документы у ментов. Как он своей неудачной шуткой сломал девочке жизнь. Ведь это пятно на её репутации. Ему было стыдно, потому и решил уйти.
flashback
четыре года назад
Свист в ушах затормаживал мысли. Старый подвал был пропитан кровью и потом. Кто-то здесь изрядно постарался, забыв проветрить после себя. Мальчишка жалобно скулил от боли в руке, глаза его были еле открыты из-за сильных отёков от ударов, из носа шла кровь, а губы были обветренные, невольно напоминавшие мертвеца.
Он хрипел от того, что захлёбывался. Ему наверняка отбили органы, превратив их в кашу. Сплёвывать на холодный и бетонный пол удавалось через раз, сил не осталось вовсе.
Выглядел он отвратно.
Светлые волосы, цвета спелой пшеницы, которые так ярко переливались на солнечных лучах, были превращены в гнездо состоящего из палок, грязи и запёкшейся крови. Видать ему пробили голову чем-то острым: затылок весь в крови.
Глаз практически не было видно, они не сияли ярким оттенком голубого, они были залиты кровью от того, что капилляры полопались из-за давления, только голубые бусины, еле видневшиеся из-под отеков, могли говорить о том, что глаза его были ангельскими.
Брови изгибались в жалобной дуге, прося о помощи. Несмотря на то, что на правой брови был шрам, который, как говорил носитель, придавал брутальности, был вовсе не замечен на фоне этого месива. От «брутальности» не осталось и следа.
Вещи на нём были потрёпаны. Олимпийка ярко-голубого цвета с белыми лампасами вдоль рук была измазана грязью. Ему сломали рёбра, не иначе, дышал он с такой тяжестью, будто стокилограммовый блин придавил его спортивное тело. Штаны были порваны на коленях, откуда сочилась струйка сукровицы, создавая неприятное ощущение липкости на теле. Обувь была снята, скорее всего украли, босые ноги подпирали деревянный косяк.
На дворе была поздняя осень. Температура воздуха, когда вечерело, могла упасть до минус пяти, этого было достаточно для того, чтобы замёрзнуть без обуви и верхней одежды.
Он может умереть, если не начнёт действовать.
Ползти? Но куда? Наверх?
Калека мог доползти только до встречи с Богом, для этого ему особых усилий и не нужно было прикладывать. Верил ли он в это божество? Не будь в таких обстоятельствах, ответил бы с уверенностью — нет. Но сейчас на грани гибели он осознал, понял, как хочет жить, и если для этого нужно было помолиться незнакомому человеку, он был готов это сделать. Готов был молиться каждый день, стоя на коленях, лишь бы ещё раз увидеть солнечный свет и услышать смех родных.
Было больно шевелиться, куда уж там ползти. Оперевшись всем корпусом о ринг, огражденный обычными верёвками, начал размышлять, больше ему ничего не оставалось делать.
Надеяться на помощь?
А есть ли смысл в этом? Вечер пятницы, все пацаны отдыхают со своими возлюбленными на озере. Они часто устраивали такие вечера, когда девочки обижались, что они своими бригадами совсем про них забывают. А мальчишки —это и есть мальчишки. Забыли или не было времени. Всегда одни и те же отмазки. Не хотели они своих краль посвящать в разборки и кровавый кипиш. Старались, как могли, уберегать их любопытные носы от этих ужасов.
И вот. Один из таких вечеров, который должен был пройти в своей размеренной и текучей череде, без каких-либо происшествий. Но никто не был готов к нападению со спины, это сравнимо с ножом в спину, такой же болезненный и неожиданный. Пострадал боец, а никто об этом даже и не узнает. Умрёт, как собака дворовая. Одинокая и несчастная.
Исаев Олег Михайлович — гордость семьи, старший брат, опытный боксёр и один из «Универсама».
В свои девятнадцать уже успел добиться немалых высот, только вот не в том русле, в котором надо было. Был он местным Автором за рассудительность свою да человечность. Возлагалась на плечи его огромная ответственность: воспитание шпаны своей, младшего брата, который так рвался в криминал. По настоянию Исаева старшего, к группировке Валерка не мог пришиться, ещё малым был, только пятнадцать, а уже лезет на рожон. Кулаки разбивает да вспыльчивость свою показывает.
Поругались те, с понятиями разобраться не могли, как стоит жить, а как нет. Пытался Олег объяснить оболтусу своему, что «Универсам» — это не просто компания, в которой ты можешь погулять, а как надоест — сможешь уйти. Нет, здесь всё иначе было. Из криминала только два пути: могила холодная да камера сырая. И выбирай, что хочешь, там и там будешь ощущать себя одинаково паршиво. Нет счастливого пути у бандитов, тяжело построить жизнь свою, не сможешь на плаву оставаться, повесят в конечном итоге на тебя что-нибудь, будь то удушающая петля смерти или убийство чьё-то.
А кудрявому малолетке всё нипочем, после гибели мамки с папкой как с катушек слетел, потерял чувство самосохранения. За слова свои сколько раз по шее мог получить, да если б не Олег, который хоть как-то имел для своего оболтуса авторитет, тот бы уже давно в могиле лежал и прохлаждался на пару с червями.
Вот и кипишевал старший Исаев. Не хотел, чтобы шпана его жизнь себе портила, чтобы на глазах в гопника превращался, хотел, чтобы человеком стал с нормальной профессией, где деньги отмывать не приходится. Мечтал, чтоб потомством обзавелся тот и был примером подражания, а не примером как делать не надо.
Да только вот смысла от этих нравоучений ноль. Только зря с малым ругался и против себя настраивал. Валерон его был безбашенным, с пацанятами из «Хади-Такташ» повздорил, с костяшками избитыми припёрся да лицом помятым. Говорит девчонку защищал, что не по-пацански обворовывать и трогать слабое создание.
Так-то прав он был.
Исаеву пришлось впрячься за малого своего, словечко замолвить, да и правду старшим сказать, что скорлупа слюни на девок пускает беззащитных. Думал, что нормальные мужики там руководят. Да вот только ошибся. Они и пальцем не пошевилили сославшись на то, что каждая ляжет под них.
Тогда и замутузились из-за разности понятий «реальных пацанов» и «чушпанов». Отхватил по шапке, да и получилось так, что настроились они друг против друга. Универсамовские были уверены, что «Хади-Такташ» примет меры и успокоит спермотоксикозников своих.
Но здесь они тоже ошиблись.
Подкараулили «Благодетеля»Олег Исаев — брат турбо и избили, человек тридцать точно за гаражи пришли, чтобы лично за клевету отпиздить. Знали, что тот домой возвращается поздно, приманили криками о помощи, а этот Благодетель и повёлся, ринулся спасать. Там-то его и нагнули. Отыгрывались за всех, кого только могли, безжалостно затаптывали и кастетом лицо квасили. Да так забили, что проверяя пульс не нащупали, медики херовы.
Долго лежал он, пока небо звёздами не озарилось. Из последних сил до штаба дополз в надежде, что Кащей там или Вовчик.
Скрип двери выдернул умирающее тело из мыслей. Агония накрывала с головой, по телу как будто током прошлись и кожу срезали к чертям собачьим. Плохо видел тот, не мог разглядеть, кто пришел «домой».
«Универсамовские» были как одна большая семья, а штаб был их домом, где каждому были рады независимо от времени года и суток.
— О-олег? — взволнованный голос разнесся по полупустому помещению.
Парень слышал только одним ухом, второе пульсировало тупой болью, этот ломающийся голос он узнает из тысячи — Его Валерон.
Не хотел он, чтобы в последние минуты жизни видел его таким. Немощным и побитым, совсем не как старший брат, а как пёс на побегушках. Не справился. Не смог. Слово пацана не сдержал. Валерона в конечном итоге сиротой сделал, так пытался уберечь, что сам загнулся к земле червивой в объятия смерти костлявой.
Не боялся он её, уж много померло как на руках, так и на глазах. Знал, что жизнь перед глазами проходит. Вот ему дарят первый велосипед, красненький такой, он его ещё потеряет в чужом дворе; вот ему десять и батя ремнём выпаривает за сигарету найденную; вот его первая любовь, романтика: ромашки полевые в зубах и смех её; а вот ему восемнадцать, на похоронах мамки с батькой стоит, Валерона обнимая и, в конечном итоге, «Хади-Такташ» с глазами озверевшими первый удар наносят.
— Валерон, — хрипит парень.
Подлетает тот как ошпаренный, суетится, кричит, чтоб потерпел, сейчас «айболита»скорую вызовет и всё будет. Из угла в угол носится, пытаясь бинт с перекисью найти, хоть как-то помочь.
А парню всё хуже, только изредка кашляет, захлёбываясь. Руку тянет, чтоб остановить неугомонного. Тот как из вкладышей жвачек машина — Турбо, быстрая такая, прямо как он носится. Усмехается от сравнения, а ему резкой болью в рёбрах сломленных отдаёт. На бок заваливается с грохотом.
— Потерпи! Потерпи чуток, они в пути! — кричит парень.
Видит, что братец-то лежит без движений, уткнувшись носом в бетон. Пробегает мыль о том, что Олег опять впрягся за него, только в этот раз царапинами не обошлось: на нём живого места нет. Страшно стало, что из-за менталитета своего и безразличия к словам старшим, мог брата родного потерять, да что уж там говорить, мог сиротой стать.
Бежит в сторону парня, на колени падает перед телом его, тяжелое оно, но ещё живое. Переворачивает и голову его приподнимает, чтобы обессиленный смог сгусток крови сплюнуть. Ждёт, мучительно долго ждет. Когда тот отплюётся.
— Кто тебя так, опять впрягся за меня? Зачем, блять, зачем? — держа парня за подмышки вопит. — Я бы сам справился с этими чушпанами.
Осекается, видит, как брат улыбается, так вымучено и болезненно. Что аж сердце щемит, а кровь от лица отходит. Он никогда не понимал, может в силу своего возраста, а может просто не хотел осознавать, что старшие пекутся о них, как о своих младших, пытаясь отгородить от смертельных испытаний. Потому и просят не лезть, докуда ещё не доросли. Но Валерон это понял слишком поздно, когда на руках живой труп лежит.
— Турбо, — протягивает голос, — «Хади-Такташ» не шутка, заклюют, — промямлил парень, пытаясь удержаться в сознании из последних сил.
— Убью, — рычит слезно парень.
— Ве-ве-рю, — прохрипел тот.
Это были последние слова Олега Исаева, которые парень запомнит на всю свою жизнь. Парень боролся за жизнь, кашлял, но с каждым разом крови было всё больше и больше. Смерть — это единственная конечная станция, где все мы равны. Никакие богатства за твоей спиной не сделают тебя счастливее в сырой земле, только глоток свежего воздуха и возможность дышать полной грудью дает тебе на мгновение ощутить себя самым богатым и счастливым на всём белом свете.
Мозг отказывался воспринимать потерю. Валера был уверен, что сейчас приедет скорая и она обязательно поможет, подлатают его, как обычно, и вернётся через недельку домой к Надьке своей да блинам её с маслом. Будет также улыбку дарить хулиганскую ей, да цветы в зубах приносить. Брата своего улицей воспитывать и понятия правильные прививать. Будет на праздники «Универсам» поздравлять и гуляния закатывать. Песни эти дебильные петь и так неумело картошку жарить. Будет просто рядом, когда кнутом побудет, а когда пряником сладким. Совета даст или подзатыльник пропишет. Опять с нравоучениями кидаться будет, что воровство — это плохо, а позже сам пойдёт и украдет что-то.
Он готов к чему угодно, но не к смерти.
Отрицает.
Бьёт по щекам и вопит как умалишённый, слёзы водопадом прямо как у девчонки, а руки в трясучку провалились. Видит эти глаза закатанные, да струю густой крови со рта стекающую, как кожа синеет, сливаясь с синяками.
Холодный как бетон и не живой.
Кричит, прижимая брата к себе. Проваливается в дымку боли и скорби, когда сил уже не остаётся, шепчет что-то о Москве и счастливом будущем, вспоминает, как хотели мир увидеть и стать свободными, как попутный ветер.
Смерть — это и есть свобода?
***
Турбо провалился в воспоминания, в которые никогда бы не хотел возвращаться. Он отомстила за брата своего, выбил всю дурь из головы старших, не побоялся и пошёл со всеми. Взвинченный и оглушённый скорбью, он был готов на всё. Избивал до потери пульса с такой жестокостью и ненавистью, что четверо Универсамовских оттаскивали от полуживого тела.
Турбо был уверен, что он умер мучительной смертью, как и его брат, но он выжил и в добавок написал заявление на покушение с намерением убить. Шишкой он был, везде связи, подставные, люди свои сидят. И не важно, менты это или мясник в лавке. «Хади-Такташ» — отбитые на голову люди, не знающие понятий и ценностей «слова пацана». Для кудрявого они были чушпанами, а после смерти Олега стали просто ублюдками.
Спасибо можно было только Кащею сказать, который к власти пришёл и только прокладывал путь к уважению среди конкурентов. С того момента его и начали кликать Турбо, мол за сутки разворотил кашу, которую старший неделями расхлёбывал. Но никто не знал, что эта кличка значила для самого Валерона.
Противно.
А тут ещё и Дильназ бумажку притарабанила, сама себя обрекая на погибель, но уговор остаётся уговором. Теперь она с «Универсамом».
— Добро пожаловать в «Универсам», не стукачка, — рыкнул парень, обходя девушку.
«Ему срочно нужна доза никотина и холодный ветер».