27. Осколки прошлого.
Утро в квартире Янтарёвых началось непривычно тихо. Мама, как обычно, пораньше собралась и отправилась на рынок - там у неё уже какое-то время была своя небольшая точка, на которой она продавала продукты.
Она крутилась перед зеркалом, поправляя платок, и выглядела такой счастливой, спокойной и искренне довольной жизнью.
- Суп в холодильнике. Подогрей и поешь, не ходи голодным, Вадим, - ласково улыбнулась она сыну перед выходом, звякнув ключами.
Вадим, сидевший на кухне с кружкой остывшего чая, не смог не улыбнуться ей в ответ. Глядя на её светлое, разгладившееся от морщин лицо, трудно было поверить, что когда-то всё было иначе.
Девять лет назад, в роковом 1982-м, произошел день, который навсегда перечеркнул их нормальную жизнь и разделил её на «до» и «после».
Тогда их отчим, Алексей, не давал семье ни дня покоя. Этот подонок специально не женился на матери, чтобы не обременять себя обязанностями опекуна, но при этом нагло пил на пенсию, которая выплачивалась Елене и детям из-за потери кормильца - их родного отца.
Халявные деньги быстро уходили на водку. А напиваясь, Алексей зверел. Он безжалостно бил мать, а она... она не могла дать сдачи. Прощала. Сносила удары. Любила его зачем-то. Вадим до сих пор, сколько бы лет ни прошло, задавался одним и тем же мучительным вопросом: да за что, за какие заслуги можно было любить этого подонка?
В тот день шестнадцатилетний Вадим торчал на базе, отдыхая со своими пацанами - тогда он уже вовсю двигался с Дом Быта. Вдруг в каптерке оглушительно зазвонил стационарный телефон. Вадим лениво снял трубку и в ту же секунду похолодел.
В трубке навзрыд, в глухой истерике кричала маленькая Агата:
- Вадим! Приезжай, пожалуйста! Скорее!
А на заднем плане сквозь телефонный провод прорывался сущий ад: утробный вой, крики матери, глухие, безжалостные звуки ударов, звон бьющейся посуды и грохот рушащейся мебели. Алексей снова устроил кровавый погром.
Вадим сорвался с места как безумный. Дороги назад он не помнил - просто летел по улицам, задыхаясь от ярости.
Дверь в квартиру оказалась распахнута настежь. С порога в нос ударил отвратительный, душный запах перегара. По всему коридору валялись пустые бутылки. И из глубины квартиры доносился надрывный плач маленькой сестры:
- Дядя Алексей, не надо! Пожалуйста, хватит!
В следующий миг из комнаты, пошатываясь, вышел пьяный отчим. Он был в стельку, но шел не один, за собой по полу он волок их мать. За волосы.
На женщине не было живого места. Если раньше Вадим замечал у неё лишь стыдливые синяки на плечах или запястьях, которые она прятала под длинными рукавами, то сейчас лицо матери превратилось в сплошное кровавое месиво. На её теле не осталось ни одного живого участка, который не приложил бы этот ебаный гандон. Мать едва шевелилась, хрипела и сквозь боль упрямо шептала Агате:
«Запрись... запрись в комнате, дочка...»
Но Агата не спряталась. Она выбежала в коридор вслед за ними. Малышке сегодня тоже знатно досталось от пьяного отчима: под глазом уже наливался огромный синяк, а на тонкой девичьей шее отчетливо виднелись багровые следы чужих пальцев. Из последних сил Агата упала на колени к ногам отчима, намертво вцепившись в его брючину:
- Пощади! Дядя Алексей, пощади маму!..
В ответ эта мразь просто с размаху пнула одиннадцатилетнюю девочку в грудь, отбрасывая к стене.
«Эту тварь надо убить. Его надо просто уничтожить», - пульсировало в голове у Вадима.
Его тело словно парализовало, он буквально застыл посреди коридора от дикой ярости. В этот момент Алексей отпустил волосы матери, развернулся и ушел на кухню. А через секунду вернулся, сжимая в руке длинный кухонный нож.
Дальше у Вадима в памяти был абсолютный провал. Черная пелена. Отрезанные, рваные вспышки воспоминаний. Он помнил только, как его безумный взгляд зацепился за пустую стеклянную бутылку из-под водки, стоявшую у косяка.
А затем он словно очнулся. Тяжелое, бешеное дыхание. Вадим стоял, тяжело возвышаясь над бездыханным, обмякшим телом отчима. Всё вокруг было в крови. Разбитая бутылкой вдребезги голова Алексея и вспоротое острыми осколками этой же бутылки пузо. Всё было кончено. Роковая точка была поставлена.
Тут же за стенами разбушевались соседи. Сразу послышались крики, угрозы вызвать милицию, и, на удивление, наряд приехал практически мгновенно.
Вадим тогда, стоя в наручниках, только хрипло и горько усмехался. Хах. А где же были эти ебаные соседи и доблестная полиция все те долгие месяцы, когда отчим планомерно, день за днем колотил его мать и малолетнюю сестру? Что делали мусора, когда мама в очередной раз, глотая слезы, писала на него заявления?
Правильно - ни-че-го. Они не просто игнорировали домашний ад Янтарёвых, они открыто насмехались женщине в лицо в отделении, мол: «Ну, раз бьет - значит, есть за что, сама довела».
Именно с того самого страшного дня Вадим навсегда перестал верить в закон, в справедливость и в людей в погонах. С тех пор они стали для него просто мусорами. Гнилой системой. А насчет того, что он лишил отчима жизни - Вадим ни разу, ни единой секунды в жизни не пожалел. Эта мразь получила ровно то, что заслужила.
Тогда, в 82-м, против него возбудили уголовное дело. Поскольку Вадиму было всего шестнадцать лет, а адвокату (спасибо связям Дом Быта) удалось доказать факт жестокого нападения и самообороны (пусть и сильно превышенной), статью квалифицировали как неумышленное убийство при превышении пределов. Его отправили в воспитательно-трудовую колонию.
Из малолетки Вадим вышел уже совершенно другим человеком. Прежний, наивный и добрый мальчик остался там, в коридоре, залитом кровью отчима. Колония выжгла в нем всё лишнее, оставив только холодный расчет, железную волю и обостренное, свое собственное понимание уличной справедливости.
Вадим моргнул, возвращаясь из глубин памяти в реальность. На кухне всё так же тихо тикали часы. Он посмотрел на свои ладони, которыми когда-то спас семью. Вадим сжал кулаки. Свою семью он второй раз в обиду не даст. Никогда.
***
Вадим решил развеяться и поехал в Снежинку - кафе, которое полностью контролировал Дом Быта. На сегодня у него там была назначена встреча с Кощеем. Всё должно было пройти как в старые добрые времена: посидеть, покурить, перекинуться парой слов.
Но Вадим знал Костю слишком хорошо. Если тот зовет «просто посидеть» - значит, его либо что-то знатно терзает за душу, либо он привез из Москвы новости, о которых не стоит говорить при чужих ушах.
Вадим зашел в помещение, коротко кивнул своим и поставил на кассу Ваню, своего надежного супера, чтобы тот присмотрел за залом.
Вскоре приехал и сам Кощей. С виду он казался привычно «веселым», вальяжным, валял дурака перед скорлупой, но вот его потухшие глаза говорили совершенно о другом.
Они прошли в дальний угол кафе. Разговор начался как обычно у лидеров двух крупных группировок - сухо, деловито. Обсудили общие дела, передел сфер влияния, слухи с московской поездки, нейтралитет после утреннего визита в больницу.
Но постепенно, с каждой выкуренной сигаретой, атмосфера менялась. Градус пацанского официоза спадал, уступая место тяжелому, душевному разговору.
Вадим стряхнул пепел в стеклянную пепельницу и, вспомнив что-то личное, негромко спросил:
- Кость, а твоя сестра, Августина... как она? Помню, ты рассказывал, что она у тебя в Москве училась, приехать собиралась.
Лицо Кощея изменилось мгновенно. С него словно начисто смыло всю уличную спесь и напускное веселье. Кожа побледнела, губы сжались в тонкую линию. Жёлтый действительно не мог знать, что произошло, он мотал срок, а Кощей в свое время костьми лег, но не дал слухам распуститься по Казани.
- Умерла она, Вадим, - мертвым голосом произнес Кощей, уставившись в стол.
Вадим заметно потускнел. Он молча смотрел на друга, давая ему возможность собраться с мыслями и оторвать от сердца этот болезненный кусок боли.
- Приехала она в восемьдесят пятом, - тихо продолжил Кощей, нервно чиркая зажигалкой. - Как раз пока ты в колонии отбывал. В том же году и покончила с собой.
Вадим молчал, внимательно слушая.
- Приехала, всё ведь хорошо было. Радовалась. А я тогда только поднимался, авторитет набивал, вес в городе. Меня уважали, меня боялись. Ну я и сказал Августине: «Если кто докопается на улице - говори, что ты сестра Кощея». Думал, дурак, что это сработает. Что имя мое её защитит, и мрази всякие стороной обходить будут. Так оно и было сначала... Обходили. Но только первое время. А потом мы с Вовой отшили тогдашних суперов, которые берега попутали. И эти гниды затаились. Зуб на меня точили, объединились втихаря. Сами против меня побоялись выйти - на сестру метили.
Кощей судорожно затянулся сигаретой, его пальцы заметно дрожали.
- В августе это было. Пятнадцатого числа. Прямо за день до её дня рождения. Я тогда в Москву уехал с Вовой, дела уладить, да и подарок ей лучший привезти, сюрприз хотел устроить, порадовать девчонку... Оставил её одну. Вот её по дороге в магазин средь бела дня и сцапали. Запихали в машину и увезли на самую окраину города. Пятеро мразей.
Вадим слушал, не шевелясь. Внутри него, под кожей, противно заныли старые шрамы.
- Пустили по кругу, Вадим... - голос Кощея на секунду сорвался на хрип. - Мою семнадцатилетнюю сестрёнку. Пять шакалов по кругу пустили. Потом избивали, тушили об неё сигареты, издевались как хотели. Тем же вечером мы с Вовой вернулись в город. Я на коробку пошел к пацанам, и тут подъезжает белая «Волга». Задняя дверь открывается, и Августину выбрасывают из салона прямо к моим ногам, как тряпку. А этот ублюдок за рулем... он окошко опустил и улыбнулся мне в лицо. Сука...
Кощей зажмурился, словно прямо сейчас перед его глазами стояла та самая страшная картина.
- На сестру смотреть невозможно было. Живого места нет. Мы с Вовой её домой принесли, на руках. Я сам её умывал, кровь эту смывал ебучую, раны обрабатывал. Успокаивал, как мог, а она всё дрожала и рыдала. Следующим утром в больницу её отвезли тайно. Там врачи диагностировали разрыв шейки матки, жуткие внутренние травмы, гематомы по всему телу от сапог и вся спина в сигаретных ожогах... Я эти травмы, блять, наизусть помню. Каждую точечку на её коже. Прошла неделя. Я от неё ни на шаг не отходил. Думал, оклемается немного, и я её обратно в Москву отправлю, подальше от этого ада. Пошел на рынок, купил ей шмотки красивые, импортные, которыми она в журналах любовалась, порадовать хотел... Прихожу домой. В прихожей на тумбочке листок лежит. Письмо предсмертное. Я в комнату бросился... а она там. В петле висит. Вся синяя уже. Бездыханная.
Кощей сглотнул вязкую слюну, его взгляд стал стеклянным.
- Я сам её из петли снимал. Тряс, будил, орал как резаный, думал, откачаю. А она холодная... С тех пор, Вадим, я спать нормально не могу. Шесть лет прошло, а этот день мне каждую ночь снится. Просыпаюсь в бреду, в холодном поту, и осознаю, что в темноту её имя кричу. Зову её... Мне до сих пор кажется, что она просто уехала куда-то далеко. Учится там. Даже несмотря на то, что я её своими собственными руками в землю закопал. И знаешь, что самое страшное?
У Вадима внутри всё болезненно сжалось. Прошлое Кощея слишком жутко перекликалось с его собственной семейной драмой.
- Что?
Кощей медленно залез во внутренний карман своего дорогого пиджака и вытащил оттуда тонкую пластиковую полоску. Тест на беременность. Положительный. Два отчетливых малиновых деления.
- Я нашел это вчера. Под тумбочкой в её комнате завалился. Спустя шесть лет после её смерти, представляешь? Шесть ебаных лет эта хрень находилась в моем доме, а я не знал. Этот тест... он, походу, и стал той последней каплей, которая её в петлю подтолкнула, когда она результаты узнала.
Вадим ошеломленно посмотрел на пластиковую полоску.
- Ты уверен, Кость, что это её тест?
Кощей посмотрел на него со злой, горькой усмешкой:
- Ты думаешь, я бы пустил чужих девок в её комнату после всего? Я там каждый угол наизусть знаю. Её это... от тех мразей.
- И то правда... - тихо выдохнул Жёлтый, чувствуя, как по спине пробежал мороз. - Крепись, Константин. Ты ни в чем не виноват.
- Как раз таки виноват, - жестко отрезал Кощей. - Если бы я тогда нос не задирал, если бы не выставлял сестру на публику перед улицей, хвастаясь своим авторитетом... Если бы не уехал в тот ебаный день в Москву - она была бы жива.
- В этом нет твоей вины, Кость. Не грызи себя, это дерьмо тебя просто сожрет изнутри.
- Уже сожрало.
Вадим немного помолчал, а потом мрачно спросил:
- А что с теми ублюдками?
- Вечером того же пятнадцатого числа, оставив сестру с Вовой, я взял ствол и хотел пойти и лично перестрелять всех пятерых. Головой вообще не думал, невменяемый был от ярости. Но меня тогда перехватил мой приятель из прокуратуры. Приехал, связал по рукам и ногам, предложил вместо горячего и тупого расстрела поступить по-умному, по закону их сгноить. Ну мы так и поступили. Закрыли их плотно. Сели они тогда на шесть лет. Но сейчас... сейчас я думаю, что лучше бы я тогда поступил по-тупому.
- Нет, ты правильно сделал, - покачал головой Вадим, вспоминая свой тюремный опыт. - На зоне с насильниками обходятся жестче всего. Там им эти шесть лет адом показались.
Вадим вдруг на секунду задумался, сопоставляя даты в голове. Восемьдесят пятый год... шесть лет срока...
- Подожди. А они уже вышли?
- Нет, - губы Кощея тронула ледяная, предвкушающая усмешка. - Но скоро выйдут. Очень скоро.
Затем авторитет Универсама резко посерьезнел, подался вперед через стол и пристально посмотрел Вадиму прямо в глаза:
- Так вот, к чему я это всё тебе веду, Вадим. Ты сейчас - тоже уважаемый, сильный авторитет. Лидер. И у тебя есть сестра. Она приехала из Москвы чуть больше месяца назад, а во всей Казани уже шепчутся о том, какая у Жёлтого сестра-красавица. В нашем гнилом городе слухи распространяются со скоростью света. Береги сестру, Вадим. Как зеницу ока береги. И мать тоже. Не повторяй моих ошибок, не оставляй их без присмотра. Особенно от своих береги... Улица тормозов не знает.
Эти слова Кощея мертвым грузом осели в голове Вадима. Внутри поднялась глухая, паническая тревога за Агату.
Вдруг в тишине Снежинки зазвенел стационарный телефон на барной стойке. Ваня быстро снял трубку, послушал пару секунд, и его лицо мгновенно вытянулось. Он испуганно посмотрел на дальний столик:
- Жёлтый! Тебя. Срочно. На рынке проблемы.
Вадим мгновенно поднялся со стула, чувствуя, как сердце пропустило удар:
- На каком рынке конкретно ?
- На Центральном... Там, где точка тёти Лены. Говорят, разгромили всё к чертям. По-зверски разнесли.
Вадим спохватился, его глаза налились бешеной кровью, пальцы сами собой сжались в кулаки. Колик. Это точно был этот выродок.
Кощей посмотрел на взбешенного друга и усмехнулся с горькой иронией, но абсолютно без злобы. Он прекрасно понимал, что сейчас начнется.
- Иди, Вадим. Береги своих.
~ От автора.
Привет моим читателям. Если вам понравилась глава , вы можете выразить свои чувства с помощью комментариев и звёздочек !
Люблю и целую всех,кто остаётся со мной и следит за моим контентом. Вы и ваши действия - моё главное вдохновение 💕...