Глава 4 || музыка разбитого стекла.
Вечер опустился на город тяжёлым серым одеялом. Рита сидела в своей комнате, пытаясь сосредоточиться на учебнике химии, но мысли всё время возвращались к разговору между нею и Андреем. Слова Турбо о «ноже в печень» эхом отдавались в голове, смешиваясь
с мягким голосом Андрея.
Но вдруг в окно комнаты прилетело что-то твёрдое, похожее на камень. Раз, два... и на третий раз она всё-таки выглянула в окно. Там стоял Валера, широко улыбаясь.
Рита открыла окно и крикнула, глядя на него:
— Туркин, домой иди!
— Не-а! Выйди, поговорить надо! — отозвался Турбо.
Рита была не совсем рада такому раскладу. Неохотно сказав маме, что пойдёт выкинуть мусор, она натянула на себя пальто, шарф и вышла из квартиры.
На крыльце мороз тут же укусил её за щеки. Она медленно, не спеша, подошла чуть ближе
к парню.
— Чего ты здесь?
— На тебя посмотреть, на.
он спокойно протянул ей руку, в которой была зажата кассета без подкассетника, обмотанная по краям изолентой. — Там этот твой... «Форум». И ещё пара песен. Ну, это Адидас рассказывал, что слушаешь постоянно.
Рита удивлённо взяла кассету. Пластик был холодным, но она чувствовала, как сильно Турбо сжимал её в кармане — края были тёплыми.
— Спасибо, конечно, большое... Но за что такая щедрость?
— Ну... просто так. Приятно хотел сделать.
— Спасибо, правда...
— Да чё там...
он пнул ногой сугроб и, сунув сигарету между губ, поджёг её.
— Я тут это... подумал. Ты говоришь, с Пальто этим интересно. А со мной, значит, как?..
Он сделал шаг вперёд, входя в круг света. Его лицо выглядело измученным. Рита увидела, что под глазом у него свежий кровоподтёк — видимо, сегодня с кем-то подрался.
— Я ведь тоже могу, Рит. Я кино смотрел вчера. Про любовь, французское какое-то, по телеку шло поздно. Там этот... Ален Делон. Он там тоже, ну, типа меня — один против всех. И баба у него была красивая, как ты. Он ей там цветы дарил...
продолжал Турбо, и в его голосе прорезалась едва скрываемая боль.
— А я где тебе их возьму сейчас? Ночь на дворе почти! А ворованные тебе... ну, стыдно. Я кассету вот принёс... Рит, ну почему ты ему улыбаешься? Он же щегол, он жизни не видел! Он при первом же шухере тебя бросит, а я... я за тебя убить готов!
— Валер... ты правда хороший парень...
тихо ответила Рита, чувствуя, как внутри шевелится опасная, жгучая жалость.
— Но дело в том, что с ним я чувствую себя человеком. А с тобой — вещью, которую ты охраняешь.
Турбо резко вскинул голову. Его глаза, обычно холодные и расчётливые, сейчас горели лихорадочным, почти безумным блеском. Он схватил её за плечи — не грубо, но так крепко, что у неё перехватило дыхание.
— Да ты и пацаны — это самое дорогое, что у меня есть!
почти выкрикнул он, и его голос сорвался.
— Да, я не идеальный! Да, я не играл на пианино! Да, я книги не читал! Но я не знаю, как по-другому! Я смотреть на тебя не могу, когда ты с ним... У меня внутри всё горит, Ритка! Как будто меня заживо убивают!
Он резко отступил и отвернулся, тяжело дыша. Его руки дрожали — те самые руки, которые могли с одного удара свалить взрослого мужика. Сейчас они были
бессильны.
— Иди, слушай музыку свою... и Марату с Адидасом привет передай.
— Валер...
— Иди, говорю!
он сорвался на крик, но в этом крике не было угрозы, только бесконечное чёрное отчаяние человека, который понимает, что проигрывает битву, которую невозможно выиграть кулаками.
Рита постояла мгновение, глядя на его согнутую спину, а потом медленно зашла в подъезд. Она прижала кассету к груди. «Белая ночь» Салтыкова теперь казалась ей самой грустной песней на свете. А Турбо остался стоять в тени деревьев, ненавидя весь этот мир, в котором музыка значила больше, чем верность до гроба.
Песня- наутилус помпилиус / я хочу быть с тобой.