КОРОЛЕВСКИЙ ВАЛЕНТИН

Мы с Энн, моей помощницей по связям с общественностью, стояли перед зеркалом в полный рост и разглядывали свои отражения.
   
— Говорю тебе, ничего не выйдет, — сказала она. — Никто не поверит, что я — Ее Королевское Высочество, принцесса Лалиса из Монтерры.
   
Она была права. Стоило присмотреться чуть внимательнее и различие становилось очевидным. Но люди, как правило, видят то, что ожидают увидеть.
   
— Выйдет, — попыталась успокоить ее я.
   
Наше внешнее сходство — одинаковые темные волосы, один рост — было одной из причин, по которым ее наняли. Мы часто менялись местами, чтобы сбить папарацци с толку. Энн выходила через парадный вход, а я ускользала через служебный. Но это всегда было ненадолго.
Я никогда прежде не просила ее отдать мне столько времени — целых два дня, полностью для себя.
   
Всего несколько минут назад я стояла на балконе своего номера в отеле рядом с Тринита-деи-Монти — церковью на вершине Испанской лестницы в Риме. Я смотрела, как солнце садится за город, когда заметила мужчину, устанавливающего камеру наверху лестницы.
В нем было что-то притягательное. Широкие плечи, высокий рост, но разглядеть что-то еще я не могла. Я поймала себя на мысли, красив ли он.
Завтра был День святого Валентина, и в моей жизни не было никого, с кем его можно было бы провести. Я задумалась, каково это — просто спуститься туда и спросить у незнакомца, что именно он снимает. Заговорить с человеком, который не знает моего имени, моей семьи и моей чрезмерно раздутой биографии.
Просто быть одной из туристок, которые разглядывают достопримечательности.
Меня накрыла отчаянная потребность сбежать. Хоть ненадолго. Всего на пару дней.
Так и родилась эта затея — попросить Энн поменяться со мной местами на выходные.
   
— Мы вообще-то должны ехать обратно уже сегодня, а в понедельник у тебя бал во дворце Монтерры, — напомнила она.
   
Бал устраивали в пользу любимого благотворительного фонда королевской семьи Монтерры — фонда «Фиорелли», занимающегося поиском лечения. В университете я изучала историю искусства, но особой нужды в искусствоведе у фонда не было. Учитывая постоянное внимание папарацци, решили, что куда полезнее будет, если я займусь сбором средств.
Я только что закончила очередной душный и скучный прием здесь, в Риме, где мне оставалось лишь улыбаться, кивать и надеяться, что одного моего присутствия хватит, чтобы собрать нужную сумму на год.
   
— Я знаю. Я буду там. Я прошу всего два дня, когда никто не заглядывает мне через плечо и не фотографирует. Ты садишься в машину, едешь в Монтерру и остаешься в моей квартире.
   
— Твой телохранитель заметит, что тебя нет в машине.
   
Я отмахнулась, не придав значения ее словам.
   
— Ты не хуже меня знаешь, что Луиджи отчаянно нужны очки, а он наотрез отказывается их носить. Если ты будешь молчать, он ничего не заметит.
   
Ее акцент выдал бы ее мгновенно.
Она колебалась.
   
— Пожалуйста, Энн. Я обещаю вернуться до бала. Никто даже не узнает.
   
— А если Лемон узнает?
   
Лемон была моей кузиной по браку, женой принца Данте. Она вела все связи с общественностью королевской семьи и часто нанимала  стажеров вроде Энн.
   
— Я скажу, что это была моя идея. Ты не потеряешь работу.
Клянусь. Пожалуйста.
   
Она глубоко вздохнула и сказала:
— Ладно. Меняемся. Но, по-моему, Луиджи все поймет, как только я выйду из номера.
   
Ликуя от того, что она наконец согласилась, я позвонила на ресепшен и сообщила, что продлеваю проживание еще на два дня. Потом мы целый час собирали вещи и менялись одеждой. Я отдала Энн свой телефон и пообещала купить одноразовый. Служба безопасности отслеживала мой номер, и они бы заметили, если бы он остался в Риме, когда я должна быть в Монтерре. Я сделала ей прическу и макияж, чтобы она была как две капли воды похожа на меня. Мы поменялись паспортами и сумками.
В дверь постучал Луиджи.
   
— Пора ехать.
   
— Сейчас выйду, а Энн останется здесь и пару дней погуляет по городу, — крикнула я в ответ, а потом наклонилась к ней и прошептала: — Все. Готово. Не снимай очки и иди уверенно.
   
— Как настоящая принцесса, — пробормотала она. — Вот к чему привели все мои детские мечты стать принцессой, когда вырасту.
   
Она надела солнцезащитные очки Chanel, закрывающие пол-лица, и тяжело вздохнула.
   
— Я у тебя в долгу, — сказала я.
   
— Наслаждайся. И возвращайся домой целой и невредимой. И, пожалуйста, не устрой международный скандал, потому что мой начальник меня реально убьет.
   
Я обняла ее на прощание и смотрела, как она выходит в гостиную. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно. Я ждала, что Луиджи что-то скажет, но услышала лишь, как закрылась входная дверь.
Свобода. Я была свободна. Внутри поднималось головокружительное возбуждение. Я не оставалась одна уже много лет.
Я вышла на балкон и подождала, пока Луиджи и Энн выйдут из отеля. Папарацци уже караулили, выкрикивали мое имя, но Энн держала голову опущенной и быстро села в черный внедорожник.
Машина уехала, папарацци разошлись.
Я вернулась в номер. Меня непривычно оглушила тишина, ощущение полного, абсолютного одиночества.
Голова начала болеть, и я решила, что это из-за стресса после всего, что натворила. Я заглянула в сумку Энн и нашла флакон с аспирином по пятьсот миллиграммов. Проглотила пару таблеток и решила начать свое приключение.
   
С разговора с тем, возможно, симпатичным фотографом.
Пока я шла по отелю, на меня никто не обращал внимания — полная противоположность тому, что было при моем приезде. Я втянула плечи и опустила голову. Я была просто туристкой, а не принцессой Монтерры. Мне хотелось хихикнуть от того, что все и правда сработало.
   
Я вышла на улицу, по привычке держа голову опущенной. Но никому не было до меня дела, никто не пытался меня сфотографировать, никто меня не узнал. Я подняла подбородок и меня накрыло странное ощущение.
На меня обрушилась волна сонливости, сильнее всего, что я когда-либо испытывала.
Я попыталась встряхнуть головой, будто это могло помочь, но стало только хуже.
Я дошла до Испанской лестницы и не увидела фотографа. Зевая, я почувствовала разочарование.
Но ничего страшного. Рим был полон возможностей. Может, я с кем-нибудь познакомлюсь и не проведу День святого Валентина в одиночестве.
Солнце почти полностью село. Я спустилась на несколько ступенек и рухнула на них. В городе было запрещено сидеть и тем более спать на лестнице, но я была совершенно измотана. Будто масштаб того, что я только что сделала, наконец обрушился на меня и заставил устать даже кости. Родители пришли бы в ярость, узнай они, что я подвергла себя потенциальной опасности. Они всегда были уверены, что меня обязательно похитят.
   
Я снова зевнула. Голова раскалывалась еще сильнее, пульсируя во всем черепе. Может, стоило вернуться в отель, выспаться и начать приключение заново утром.
Это была последняя мысль перед тем, как я потеряла сознание.
​   
   
  ***
Я проснулась в полной панике. Я лежала на диване и не имела ни малейшего представления, где нахожусь и что со мной произошло.
Меня похитили. Меня столько лет об этом предупреждали — и вот это случилось из-за моей беспечности. Мама никогда не даст мне об этом забыть.
   
— Бонджорно.
   
В кухне стоял мужчина, и я резко села. Он был высоким — выше ста восьмидесяти трех сантиметров. Светло-каштановые волосы, широкоплечий, мускулистый, очень красивый. И с необычным акцентом.
   
Он добавил по-итальянски:
— Я сварил тебе эспрессо. Есть печенье, если хочешь.
   
Похитители обычно бывают такими вежливыми? Я не знала, как на это реагировать.
Мужчина перешел на английский.
   
— Прости, ты ведь не американка, да? Я просто уже привык говорить по-итальянски.
   
Первое, что я отметила, — его акцент. Шотландская гортанность была безошибочной. Неудивительно, что его итальянский звучал немного странно.
Я опустила взгляд на одежду Энн. У меня всегда был слух к акцентам и языкам — именно поэтому в восемнадцать я пробовала себя в актерстве.
   
— Да, — повторила я.
   
Это была хорошая новость, значит, точно не знает, кто я такая, и меня не похитили, чтобы шантажировать королевский двор Монтерры.
Но облегчение тут же сменилось куда более тревожной мыслью. Если он не похитил меня ради выкупа, то зачем привез к себе в квартиру? Значит, у него были дурные намерения.
   
В кухню вошла красивая женщина и улыбнулась мне. Хрупкая, типично итальянская — с угольно-черными волосами и идеальными формами. Она поцеловала мужчину в щеку, пожелав доброго утра, и взяла у него кружку.
Облегчение вернулось. Он не собирался запирать меня в подвале. У него есть девушка. И все же это почему-то разочаровало. В этом мужчине было что-то знакомое, и меня к нему тянуло. Возможно, это было следствием спада адреналина после всплеска паники, но я вынуждена была признать: если бы я встретила его в баре, я бы с ним флиртовала.
Он был ошеломляюще привлекателен.
   
— Ты уже что-нибудь узнал? — спросила женщина по-итальянски, и я решила притвориться, что не понимаю. Я отвела взгляд, словно вовсе не прислушивалась к их разговору.
   
— Нет, — ответил он. — Она только что проснулась. Я подумал, что сначала ее нужно накормить.
   
— Кто-то наверняка ее ищет. Ничего хорошего, когда  студентки пропадают.
   
Почему они решили, что я студентка? Мне было двадцать пять лет, и университет я окончила уже давно.
На журнальном столике передо мной стояла сумка.
Сумка Энн.
Они, должно быть, заглянули в нее и решили, что я — Энн, которая по возрасту вполне могла быть студенткой.
   
— Где я? — спросила я.
Мужчина снова перешел на английский.
   
— В нашей квартире. Я нашел тебя без сознания на Испанской лестнице и, когда не смог разбудить, принес сюда. Я просто не знал, что еще делать, — сказал он смущенно, словно ему было неловко.
   
Без сознания? Что?
А потом я подумала о том, что этот невероятно привлекательный мужчина нес меня по улицам Рима, и внутри у меня что-то странно дрогнуло.
Он подошел с эспрессо и поставил чашку на столик передо мной, после чего чуть отступил. Будто не хотел нависать надо мной или пугать.
Это показалось мне трогательным.
И все же меня тревожило, что незнакомец нашел меня, принес в квартиру, которую делил с девушкой, а я совершенно ничего не помнила.
И, если честно, мне было немного жаль, что я не помню, каково это — быть у него на руках.
   
— Ты пила? — спросила женщина, тоже перейдя на английский.
   
— Нет. Вчера я вообще ничего не пила, — сказала я, напомнив себе быть осторожной с акцентом. Мне нравилась мысль быть не Лисой. — Я только выпила таблетки от головной боли…