Мультибантан

Сегодня детишки всего мира тихонечко и без сновидений будут сопеть в подушку своими маленькими носиками; сегодня их выпавшие зубки так и останутся не обменянными на монетки; сегодня не будет морозных узоров на стёклах их детских комнат и лунный свет с ночного неба их тоже не побеспокоит.
Сегодня Хранители бухают. Сегодня у них — корпоратив.

Бурные обсуждения будущей великой пьянки начались за три месяца до её начала, аккурат после Нового года — именно тогда Северянин Хосок и загорелся идеей напоить всех Хранителей (да и не только их) и поэтому пригласил всех к себе на Северный полюс. Места у него хоть жопой жуй, а йети делают ну о-очень вкусные коктейли, да и ржать над пьяными эльфами — одно удовольствие.
Больше всех, конечно, возмущался Чон-"Кроля"-Чонгук, мол, цитата: «У меня, блять, Пасха на носу, а вы тут со своим корпоратом лезете! Я после прошлого раза всё ещё отхожу, а последняя твоя пьянка была сколько? Полсотни лет назад! В нору идите! Не пойду бухать, занят». Но Северянин Хосок — мужик боевой и не из ваты сшит, буквально за уши на пьянку Чонгука вытащил и это несмотря на угрозы презента ему на Пасху собственных же яиц, разукрашенных под гжель. Хосок знал, что отходит Чонгук до сих пор не от морковно-водочного питья йети, а от событий, которые произошли после этих самых коктейлей с одним очень горячим (в каком-то смысле) объектом его постоянных волнений и желаний (конечно же, скрытых от глаз, но донельзя очевидных).
Хосок, поглаживая свою свежевыбритую седую жиденькую козлиную бородку, которую высмотрел у какого-то известного бьюти-блогера на IceTube, клялся ценой неприкосновенного запаса имбирного печенья, что доставит Чонгука в его дыру — то есть нору — в целости и сохранности самолично и плюс ко всему поможет спрятать яйца непосредственно в сам день икс. Говорить складно Хосок умел всегда, как и убеждать, и совсем невзначай упомянул одну хладнокровную личность, что по слухам примчит из отпуска с Антарктики ради такого случая, как ХранКорпорат. Чонгук согласился. Чисто из уважения к Хосоку. Ну и вкусного коктейля. Только из-за них.
Вообще на вот таких вот сборищах Чонгук ощущал себя как морковка не в своей грядке, потому что выпивать не любил, ибо алкоголь действовал на него как-то слишком странно (по его меркам) и очень круто (по меркам Хосока). Зачастую все сборища по поводу субботников, различных тимбилдингов, который Хосок устраивал с завидной частотой, Чонгук обычно топтался в углу, где мял свои длинные пропирсингованные уши и в нетерпении отбивал чечётку большой мягонькой, но мощной лапой. Норка в полу то появлялась, то исчезала, а вместе с ней близстоящие предметы в виде стульев и один раз Сурка Юнги. Ну, тому не привыкать спать в ямах. Его отсутствия даже не заметили, да и сам он так и не понял, что произошло, потому что даже не успел проснуться, как его тушку Чонгук уже вернул обратно на собрание.
Хосоку вечно ненялось, будто моторчик для игрушечных машинок и самолётиков и ему в детстве в одно место засунули. Постоянно заведённый — ему только повод дай. Потом утихомирить можно только старым дедовским — чем-то тяжёлым по темечку. А ещё его извечный подпевала Чимин, которому палец в рот не клади, ведь немытый, а гигиена рта — это святое, постоянно улыбался и на все предложения Хосока активно кивал. Чимин за любой кипиш, главное, чтобы наливали и не мешали чистить зубы по расписанию. Чонгук к нему относился с вежливой осторожностью и старался в его присутствии лишний раз рот не разевать, не то из раза в раз одна и та же песня о чудненьких передних резцах.
А у Чонгука, может, комплексы. Чимин об этом не думал? И рот спокойно не прикрыть, и не улыбнуться широко, чтобы губа не разошлась и не явила миру весь верхний ряд. Чонгук как-то подумывал у Северянина Хосока на Рождество заказать себе что-то а-ля Голливуд, яркого белоснежно-сахарного цвета и главное ровное, с красивой верхней губой, а не той, где один край по корень, а второй по ботву. Но Чонгук стеснялся и продолжал из раза в раз греть угол и молчать, пока не тронут.
Больше всех Чонгуку нравился Сокджин. Вот это мужик так мужик! Широкоплечий, золотой с головы до пят и старый до такой степени, что песок с него так и сыпался. А, главное, молчаливый и умеющий хорошо шутить ребусами. Поди угадай, что там он имеет ввиду, показывая над своей сияющей макушкой градусник, угол и снежинку. И мозгами пошевелишь, пока врубаешься в смысл увиденного, и посмеёшься от души, когда всё-таки поймёшь. Золотой человек, что постоянно Чонгуку слал во сны бездонные вёдра моркови и капусты. Ему-то как раз-таки пятьдесят лет назад по пьяни Чонгук и признался насчёт своей невзаимной симпатии к одному отморозку, а Песочник Сокджин тогда дал очень хороший совет: стрелки часов, большой палец и глаз, которому Пасхальный кролик и придерживался до сих пор.
Был в их неизменной компании ещё один странный кадр с сияющим лицом, и ладно бы это была шутка. Он и правда светился, только холодным светом, в отличие от Сокджина, и тоже постоянно молчал. Сколько бы Чонгук не смотрел в глаза Намджуна, которые, как луна на небе, «таяли», превращаясь в месяц, а в новолуние кроме белков вообще ничерта не было, — жуть, в общем, — всякий раз ему казалось, что Луноликий видит его насквозь. Аж хвостик подрагивал от такого взгляда. «Общался» Луноликий Намджун в основном с Сокджином, потому что работали они вместе ещё с незапамятных времён и научились понимать друг друга без слов.
Уже в логове Северянина Хосока, где бариста-йети намешивал фирменный убийственный морковно-водочный напиток, Чонгук покачивал головой в такт музыке и щурился от лучей самодельной светомузыки. Было, в принципе, весело, но шайка Хранителей до сих пор не была в полном составе. Главного виновника Чонгукова сердечного торжества не было видно и в помине.
Обычный севернополюсный холодок не грел душу, как тот самый — саркастичный и зазнавшийся; с чужих квадратных уст ежеминутно не срывался или подкол насчёт постоянной работы с яйцами и любви к продолговатым оранжевым предметам, или звонкий смех от собственных шуток.
А Чонгук даже шерсть на ушах причесал с гелем для укладки и надел новые серьги-кольца с маленькими подвесными снежинками, что были подарены ему на Рождество Тайным Сантой (пометка: возможно, Северянином, но Чонгук так и не узнал точно), а отморозка так и не было. Он нервного потопывания лапой в образовывающиеся дыры в полу попадало уже с десяток пьяных эльфов с веселым побрякиванием колпачков вместо криков; ноготков на руках Чонгука становилось меньше от нервов, а алкоголя внутри — больше, чему Хосок не мог не радоваться.
В углу огромного зала, увешенного от и до лампочками и гирляндами, Чимин с подрагивающими крылышками за пёстрой спинкой в очередной раз старался растормошить Сурка Юнги, что, вообще-то, преспокойненько устроился в большом кресле и сонно посасывал через трубочку коктейль-эксперимент йети-бармена по кличке «Грргрх» — так он представился, а Юнги переспрашивать и не думал. Но Чимина, видать, покусал Северянин, и так просто отстать от Сурка он попросту не мог.
Чонгук думал, что эти двое постраннее его с этой странной симпатией к «сосульке» будут, ведь симпатия этих двух была настолько очевидна, что легче, кажется, морковку с яйцом спутать, чем отрицать, что ни Юнги не против общества Чимина, ни наоборот. Вот уже много десятков лет они играли в игру, которую Чонгук назвал «Чимин напивается и подлетает к Юнги, который в свою очередь тоже пьян, но подползти к Чимину ему просто лень, поэтому и сидит неважно где, а потом они долго о чём-то разговаривают, но Чимин кроме как полапать Юнги и позвать его танцевать, ничего не предпринимает, а Юнги всё время бурчит что-то и кривит нос, но сам не упускает возможности прикоснуться к сахарогетарианцу, а потом они напиваются до такой степени, что просто отрубаются и не разговаривают до следующей пьянки». Мозолят глаза, в общем, и бередят незажившую рану, ведь свой объект воздыханий Чонгук видел в последний раз ровно полвека назад.
И вроде бы: «С глаз долой — из сердца вон», но в кроличьей груди что-то завывало всякий раз, когда Чонгук ловил на себе понимающий и пронизывающий взгляд Намджуна; поддерживающий и нежный — Сокджина, и хитрющий Хосоков. Уж лучше бы против шерстки гладили, честное слово.
Появляться эффектно — вот девиз Тэхёна. Возникать, когда не ждут; лезть не в своё дело; доёбываться до нервных и подъёбывать ранимых; нести пургу и попросту слыть отмороженным — это издавна были подпунктами девиза и постоянно пополнялись. Вот и на этот раз Ледяной Тэхён решил принести южного снега на север и, скажем так, подогреть интерес к своей позабытой всеми персоне. Запряжённый двумя пингвинами, он вкатил на своих вечно босых двоих в зал в сопровождении завываний вьюги и шлейфа из снега. Поводья блестели инеем и переливались разными цветами светомузыки, как и сама морозно-седая шевелюра, что чуть отросла и медленно развевалась на ветру.
— А вот и наш отморозок! — в приветствии, как хозяин помещения и главный смотритель за тем, чтобы гости ничего не разбили, Хосок двинул навстречу Тэхёну, раскинув руки в стороны для объятий. — Давно не виделись!
Тэхён пожал лапу обоим пингвинам в знак благодарности и шагнул навстречу Северянину, раскрыв рот в привычной форме прямоугольника.
— Что, дети бороду пообрывали, проверяя, настоящий ли?
Ледяной Тэхён ещё шире улыбнулся из-за звонкого смеха Хосока и сжал его в объятиях.
— Скучал по тебе, засранец. Иди поздоровайся со всеми, блудник!
Перецеловав и переобнимав всех, начиная от фей-помощниц и заканчивая нажравшимися вусмерть эльфами, Тэхён, вертя в руке свой посох, который ему подарил Намджун очень и очень давно, направился в сторону Чонгука. Всю до недавнего времени имеющуюся у Чонгука храбрость, смелость и клятвенное «меня отпустило», сдуло порывом ветра, как только Тэхён перешагнул порог. Уши ухнули вниз, как и сердце, хвост вместе с коленями задрожали, а от опьянения не осталось и следа.
Тэхён вальяжно пристроил локоть на барную стойку, к которой примёрз Чонгук, и склонил голову вбок. Пол под ногами Чонгука как-то тоже наклонился.
— Ну, привет, — сказал Тэхён и взял стакан из рук Чонгука. — После прошлого раза желание пить так и не отбило?
И хлебнул это морковное сорокаградусное варево, даже не поморщившись. А Чонгук прошёлся языком за нижней губой и скрестил руки на груди. Перед Тэхёном он всегда как-то терялся и забывал, что ростом-то он под два метра, это если уши опущены. Ледяной Тэхён как-то не особо впечатлился новыми Чонгуковыми габаритами, а просто продолжал взирать снизу вверх и попивать коктейль.
— Бармен улучшил навыки, и теперь это можно пить без последствий, — ответил Чонгук, встряхивая всё ещё опущенными ушами. — Так что не переживай: прошлого раза не будет.
И демонстративно ткнув Тэхёну в грудь большим пальцем, забрал свой стакан обратно.
— Зай, ну ты чего, — нараспев, прищурив игриво глаза, Тэхён подался вперёд и подпёр голову рукой. — Я же не сказал, что мне не понравилось. Я бы очень даже хотел увидеть это ещё раз.
А Чонгук еле сдержался, чтобы после такого заявления не задушить себя своими же ушами.
— Тебя уже накрыло? Ты только пару глотков сделал.
— Переживаешь?
— Стараюсь вычленить... Вычислить, то есть, момент, когда мне лучше свалить. И, кажется, сейчас.
Чонгук скривился, увидев довольную рожу Тэхёна, вручил ему свой стакан и двинул было в сторону, как его заставили замереть на месте, уронённые в спину слова:
— Я рад, что ты надел мой подарок. Тебе идёт.
И кто бы мог подумать, что кроме одного отмороженного с козлиной бородкой, есть отморозок, который всегда делал то, что ему хочется.
Кончики ушей обдало жаром, металл серёжек накалился, и Чонгуку казалось, что ещё немного, и они расплавятся прямо на нём, а за ними следом и он сам.
— Нравится? — произнёс Тэхён, вставая за спиной у Кролика, и положил руки ему на талию. — А это?
А Чонгуку нравилось, да так, что лапа начала нервно подрагивать, а шерсть на загривке встала дыбом. Провалиться бы сейчас в нору, и дело с концом.
— Покажешь мне ещё раз, Гукки? — шепнул Тэхён в самое ухо и скользнул руками вниз под поясницу. — Он такой красивый, твой хвостик. Покажешь?
Прошло пятьдесят лет после того момента, когда Чонгук, напившись вдрабадан, зажал не менее пьяного Тэхёна в углу и слёзно молил коснуться маленького, пушистого и такого чувствительного хвостика. Под плотной тканью брюк, которые Чонгук носил постоянно, хвостику было неудобно и тесно. Этот маленький отросток делал Кролика тем, кем он был на самом деле: за всей этой бравадой из замкнутости и молчания томился Гукки, что больше всего на свете любил играть с яйцами, посасывая при этом любимую морковку. Ничто ему не приносило большей радости до тех пор, пока не явился Тэхён.
Луноликий Намджун особо не спрашивал (демократия — не его конёк), а просто привёл Тэхёна и взглядом показал, что отныне он в тусовке. Ни инструкции по применению к Тэхёну не дал, ни гарантийки — работа с Тэхёном на чистой интуиции и молитве за всеобщее благополучие.
Чонгуково благополучие пошатнулось в первую минуту знакомства и рухнуло окончательно прямо сейчас, когда рука Тэхёна без колебаний, нахально, по-собственнически скользнула под пояс и кулак легонько сжал хвостик в руке. Рот Чонгука раскрылся, верхняя губа дрогнула, а голова, словно чугунная, откинулась назад — на плечо Тэхёна, что покачивался в такт музыке и массировал твердый комочек шерсти.
Если бы не другая рука Ледяного Тэхёна, что обвивала талию Чонгука, тот бы давно рухнул в выдолбленную лапой дыру в полу, на дне которой копошились эльфы и, вставая друг на друга, старались выбраться. Но дыра то появлялась, то исчезала, в зависимости от того, как сильно Тэхён надавливал на хвостик, водил пальцами по или против часовой стрелки. Отрави меня морковкой, как же хорошо!
— Ну же, Гукки. Где твоя Кроличья скорость? — продолжал подначивать Тэхён, легонько кусая край уха. — Ты слишком тихий и медленный, не подводи свой род. Давай.
Передние длинные резцы закусывали нижнюю губу, глаза давно закатились до такой степени, что искры уже вовсю отплясывали под закрытыми веками, а таз сам подстраивался под движение руки Тэхёна.
Где-то на периферии продолжала грохотать музыка. Хранители развлекались вовсю, поглощая коктейли, что готовили йети, и никто, кроме Тэхёна не услышал этого полукрика-полустона, что с боем вырвался из груди Чонгука.
Палец Тэхёна скользнул вверх по позвоночнику Чонгука, стрелки на часах замерли из-за запутавшейся на них мишуры, а глаза этих двоих, что встретились спустя бессчётное количество мгновений, вновь закрылись, чтобы губы смогли взять на себя инициативу.

Отдыхать любят все. Поэтому, когда ваш зуб под подушкой на утро обнаружится нетронутым, а сон будет без сновидений, знайте, что у Хранителей выходной.

Раз в пятьдесят лет можно.