Роза и Волк

Зима в том году была мягкой, но в столице её не замечали. Город жил в ожидании. Сначала — свадьбы. Теперь — наследника. Народ, падкий на символы и простые радости, с жадностью цеплялся за эту историю: герой-простолюдин и королева, их любовь, выдержавшая все испытания, и теперь — плод этой любви. Уличные певцы слагали баллады, торговцы продавали дешёвые медальончики с переплетёнными розой и волком.

Во дворце же царила двойственная атмосфера. С одной стороны — тихая, интимная радость Чонгука и Лисы. С другой — напряжённая, невидимая война, которую вёл Чонгук, чтобы обеспечить безопасность. Он стал тенью своей жены, её неотлучным стражем. Он отменил все большие публичные мероприятия, ограничил доступ в их личные покои узким кругом самых проверенных людей. Даже лорды Совета теперь видели королеву только на официальных заседаниях, и всегда с её мужем рядом.

Эта изоляция, хотя и необходимая, начала вызывать ропот. Лорды, особенно те, что не были до конца в курсе угроз, начинали говорить, что принц-консорт «держит королеву в заточении», что он «боится потерять власть». Слухи, будто сама беременность — фальшивка, чтобы укрепить их положение, поползли по коридорам власти. Их распускали остатки сети Мелвина, те, кого ещё не вычислили.

Именно в этой обстановке архиепископ, старый и уважаемый человек, предложил провести публичное благодарственное богослужение в соборе по случаю беременности королевы. «Чтобы народ увидел свою правительницу, благословлённую Богом, — говорил он. — Чтобы развеять тёмные слухи.»

Лиса, уставшая от заточения и чувствуя себя хорошо, была не против. Она жаждала увидеть своих подданных, почувствовать их любовь и поддержку. Чонгук же категорически возражал.
«Слишком большой риск. Собор — огромное пространство. Десятки людей. Мы не можем всех проверить.»

«Мы не можем и прятаться вечно, — мягко парировала она. — Народ должен видеть, что мы сильны. Что мы не боимся. И архиепископ прав — это снимет многие вопросы.»

Они спорили несколько дней. В конце концов, Чонгук, видя её решимость и понимая политическую необходимость, уступил. Но на своих условиях. Собор будет оцеплен его людьми и гвардией Дагмарда. Все, кто войдёт, будут досмотрены. Он сам будет рядом с ней каждую секунду.

Богослужение было назначено на день зимнего солнцестояния. Собор, украшенный гирляндами из вечнозелёных ветвей и белых цветов, был переполнен. Воздух гудел от возбуждённых голосов и пах ладаном. Когда королевская чета появилась у входа, зал взорвался овациями.

Лиса шла медленно, в тёплом платье насыщенного винного цвета, которое скрывало её небольшой, но уже заметный животик. На голове у неё была лёгкая диадема. Чонгук шёл рядом, одетый в парадный тёмно-серый мундир, его лицо было каменной маской бдительности. Его глаза сканировали толпу, выискивая малейшую угрозу.

Церемония прошла без происшествий. Архиепископ говорил о благословении, о продолжении династии, о надежде для королевства. Лиса стояла у алтаря, её лицо было озарено внутренним светом, и народ, видя это, ликовал. Это был момент чистого, ничем не омрачённого триумфа.

И именно в этот момент, когда архиепископ призвал всех помолиться за здоровье королевы и ребёнка, случилось то, чего так боялся Чонгук.

Из-за колонны в боковом нефе выскочила фигура в плаще пилигрима. Не мужчина — женщина. Её лицо было искажено фанатичной ненавистью. В руке она сжимала не кинжал, а маленький, изящный арбалет. Стрела в нём была не железной, а деревянной, с заточенным концом. И явно намазанной чем-то.

«Смерть блуднице и её выродку! Да здравствует истинная вера!» — пронзительно крикнула она и выстрелила.

Всё произошло за секунды. Чонгук, стоявший к ней боком, уловил движение краем глаза. Он не думал. Его тело, выдрессированное годами войны, среагировало само. Он рванулся, чтобы закрыть Лису собой, оттолкнуть её от линии выстрела.

Но Лиса, увидев его движение, инстинктивно сделала шаг навстречу ему, чтобы спрятаться за его спину. И этот шаг стал роковым.

Острая, как игла, деревянная стрела вонзилась ей в плечо, чуть выше защищённой корсетом груди. Неглубоко, но достаточно.

В зале на мгновение воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только предсмертным хриком нападавшей — её мгновенно сразили стрелы лучников Чонгука. Потом поднялся всеобщий вопль ужаса.

Чонгук поймал Лису, которая пошатнулась от удара, её лицо побелело от шока и боли.
«Нет! Нет, нет, нет!» — его собственный голос прозвучал для него чужим, полным животного ужаса.

Кровь проступала на тёмной ткани её платья тёмным, быстро растущим пятном. Но не это было страшно. Стрела была отравлена. Он видел, как её глаза теряют фокус, как по телу пробегает судорога.

«Лекаря! СРОЧНО!» — заревел он, подхватывая её на руки и бегом неся к боковому выходу, сметая с пути гвардейцев и перепуганных священников.

Хаос. Крики. Плач. Праздник обернулся кошмаром.

В маленькой ризнице рядом с собором, куда он внёс её, уже суетился придворный лекарь, вызванный Кэлом. Чонгук стоял на коленях рядом, не отпуская её холодную руку, его взгляд был прикован к её бледному лицу и к той ужасной, тонкой деревяшке, торчащей из её плеча.

«Яд... — хрипел он. — Определи яд!»

Лекарь, дрожащими руками, осматривал рану, понюхал кровь на перчатке. Его лицо исказилось.
«Болиголов, ваше высочество... и ещё что-то... что-то замедляющее сердце...»

Болиголов. Даже крошечная доза могла убить. А в сочетании с другим ядом...

«Очисти рану! Дай противоядие! Всё, что есть!» — приказывал Чонгук, но его голос звучал как мольба.

«Нужно вытащить стрелу... но если наконечник зазубрен...» — лекарь боязливо посмотрел на него.

«Вытаскивай, — сквозь зубы прошипел Чонгук. — Я буду держать её.»

Он обхватил Лису, прижал к себе, чтобы она не дёргалась. Лекарь, пересилив страх, взялся за стрелу. Лиса застонала, её тело напряглось, но сознания она не потеряла. Её глаза, полные боли и страха, нашли Чонгука.
«Ребёнок... — прошептала она. — Спаси нашего ребёнка...»

Эти слова пронзили его острее любой отравленной стрелы. Он видел в её глазах не страх за себя, а отчаянную мольбу за того, кого она носила под сердцем.

«Всё будет хорошо, — лгал он, целуя её лоб. — Всё будет хорошо, я обещаю. Держись, моя любовь. Держись ради него. Ради нас.»

Лекарь дёрнул. Раздался мягкий, противный звук. Стрела вышла. Кровь хлынула сильнее. Лекарь быстро залил рану каким-то едким составом, потом наложил тугую повязку. Лиса вскрикнула и обмякла в его руках, потеряв сознание от боли и действия яда.

«Дайте ей противоядие от болиголова! И стимулятор для сердца! Быстрее!» — кричал Чонгук, хотя понимал, что противоядие от одного яда может не сработать против коктейля.

Пока лекарь колдовал над склянками, Чонгук сидел на холодном каменном полу, прижимая к груди безжизненное тело жены. Он смотрел на её бледное лицо, на тёмные круги под глазами, и его охватила такая всепоглощающая ярость и такое бессильное отчаяние, что мир вокруг перестал существовать. Снова. Снова они добрались до неё. Снова они использовали её уязвимость, её доброту, её желание быть ближе к народу.

Он поклялся тогда, после рудника, что защитит её. И снова провалился.

«Она жива, — прошептал лекарь, прикладывая пальцы к её шее. — Пульс слабый, неровный, но есть. Яд... не знаю. Болиголов нейтрализован. Но второй... он ещё в крови. Нужно время. И молитва.»

Чонгук закрыл глаза. Молитва? Он молился только один раз в жизни — когда она ухаживала за ним в лагере. И его молитва тогда была услышана. Услышат ли её теперь? Он не знал. Он знал только одно: если она умрёт, он сожжёт этот город дотла. Он найдёт каждого, кто был причастен к этому, каждого, кто хоть как-то связан с Мелвином, с Годриком, с этой фанатичной убийцей, и он уничтожит их. А потом... потом он последует за ней. Потому что без неё этот мир, это королевство, эта корона — ничего не значили.

Но пока её сердце билось, он должен был бороться. За неё. За их ребёнка. За их будущее, которое кто-то снова попытался украсть у них в самый счастливый момент.

Он поднял голову. Его глаза, полные слёз ярости и горя, встретились с взглядом Кэла, стоявшего в дверях.
«Найти их, — прохрипел Чонгук. — Всех. И привести ко мне. Живыми. Я хочу задать им несколько вопросов лично.»

В его голосе звучало нечто такое, что заставило даже видавшего виды Кэла слегка вздрогнуть. Это был не приказ правителя. Это был рёв раненого зверя, готового растерзать весь мир в отместку за свою самку.

Праздник был осквернён. Яд проник в самую сердцевину их счастья. И теперь начиналась новая война. Война не за трон, а за жизнь. И Чонгук был готов вести её до последнего своего вздоха.