Роза и Волк

Столица взорвалась цветом и звуком. Весенний фестиваль был в самом разгаре: на площадях кружились танцоры в ярких костюмах, артисты жонглировали факелами, воздух был густ от запаха жареного мяса, пряного глинтвейна и толпы. Народ, уставший от долгой зимы и тревог войны, жадно ловил мгновения беззаботного веселья.

Из окна своего кабинета, расположенного высоко над шумом, Лиса наблюдала за празднеством. Она была не участником, а наблюдателем. Стратегом, оценивающим поле. Сегодняшний фестиваль — не просто народное гулянье. Это была политическая демонстрация. Демонстрация стабильности, силы короны и, что важнее всего, легитимности регента.

Её платье было великолепным произведением искусства из темно-синего бархата, расшитого серебряными нитями в виде причудливых завитков, напоминающих инеем покрытые ветви. На груди сверкала драгоценная брошь — тот самый обсидиановый волк в серебре, приколотый так, чтобы его было видно. Её волосы, собранные в сложную, но строгую прическу, украшала небольшая диадема-венок из серебра с вкраплениями сапфиров. Она выглядела как идеал правительницы: прекрасной, недоступной, сильной.

Но внутри всё было иначе. Грохот барабанов с площади отдавался в висках глухой, раздражающей болью. Смех казался фальшивым и громким. Она ловила себя на том, что ищет в толпе не радостные лица, а слишком пристальные взгляды, сгруппировавшихся в сторонке лордов, шепчущихся за веерами дам. Мелвин, конечно, был тут как тут, раздавая монетки детям и кивая знакомым с благодушной улыбкой патриарха.

«Народ любит тебя, — произнёс рядом голос отца. Король стоял, опираясь на посох, одетый в парадные, но скромные одежды. — Видишь эти взгляды? Не только любопытство. Уважение. Ты дала им мир. Они это помнят.»

«Они помнят праздник и полные котлы, — сухо ответила Лиса, не отрывая взгляда от площади. — И забудут в первую же засуху или неурожай. Любовь черни переменчива.»

«Цинизм — хорошая броня, дитя, но не позволяй ему заржаветь вокруг сердца, — мягко упрекнул король. — Сегодня ты должна быть не только стратегом. Сегодня ты должна быть их принцессой. Сойди к ним. Пройдись. Позволь увидеть тебя не на балконе, а среди них. Это тоже оружие. Более мощное, чем любая гвардия.»

Он был прав. Она знала. Но мысль спуститься в эту кишащую, пахнущую потом и едой толпу вызывала у неё почти физическое отвращение. Там было тесно, шумно, непредсказуемо. Там она была бы уязвима. Но там же была и настоящая сила короны — в признании народа.

Сделав глубокий вдох, она кивнула.
«Хорошо. Но с усиленной охраной. И пусть Кэл...» Она запнулась. Кэла не было. Кэл был там, на востоке. Её личный щит, её связующая нить. Фантомная боль от его отсутствия кольнула острее, чем когда-либо. «...пусть капитан гвардии лично отвечает за периметр.»

Шествие регента через праздничную площадь было тщательно отрежиссированным, но для толпы выглядело спонтанным и милостивым. Лиса шла, чуть улыбаясь, кивая в сторону, протягивая руку, чтобы дотронуться до протянутых детских ладошек. Она слышала восторженные возгласы, чувствовала на себе тысячи глаз. Она была символом. Живой, дышащей иконой. И это было невероятно утомительно.

Именно в тот момент, когда она принимала букет полевых цветов от маленькой девочки с косичками, её взгляд случайно упал на группу молодых дворян, стоявших под балконом одного из трактиров. Они пили вино, смеялись. И один из них, сын того самого южного лорда, которого она недавно обложила пошлинами, громко, нарочито сказал, явно желая, чтобы она услышала:
«...ну что, герцогиня Восточная уже присмотрела себе нового мужа в лице северной дикарки? Говорят, они там вдвоём как сыр в масле катаются, пока наша тут цветочки раздаёт...»

Слова повисли в воздухе. Окружающие на мгновение замерли. Лиса почувствовала, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, раскалённым потоком. Её пальцы сжали стебли цветов так, что хрустнули стебли. Охрана напряглась, капитан сделал шаг в сторону трактира.

Но она подняла руку, останавливая его. Улыбка не сошла с её лица. Она даже стала чуть шире, но в её глазах вспыхнул тот самый холодный огонь, который видели немногие.
«Капитан, — сказала она громко и ясно, так, чтобы слышали ближайшие. — Кажется, молодой лорд Аллен перебрал праздничного вина. Отведи его в тень, дай холодной воды и проводи до дома. Чтобы не опозорился дальше перед народом, который чтит своих защитников на востоке.»

Её слова были подобны хлысту. Не наказание, но публичное унижение под маской заботы. Молодой дворянин побледнел, его дружки отшатнулись. Толпа загудела одобрительно: принцесса и заботится, и не позволяет хулиганить!

Инцидент был исчерпан за секунды. Лиса продолжила путь, раздавая улыбки и кивая. Но внутри всё дрожало от ярости и той самой, чёрной, грызущей боли. «Как сыр в масле катаются». Картинка, которую её разум так старательно гнал, ворвалась с новой силой. Не просто работа бок о бок. А «катание». Смех. Близость, рожденная общим делом, общим преодолением.

Она вспомнила свой камень с розой в фундаменте. Это был ответ на её обсидианового волка. Но что, если это был лишь жест долга? Что, если его сердце, его повседневные мысли, его моменты слабости и утешения теперь принадлежали другой?

Вернувшись во дворец, в относительную тишину своих покоев, она сорвала с себя брошь-волка и швырнула её на стол. Она стояла, тяжело дыша, глядя на своё отражение в полированном серебре зеркала — прекрасное, холодное, безупречное лицо регента. И чувствовала себя абсолютно пустой. Фантомом в роскошных одеждах.

Она подошла к столу, взяла обломок клинка. «Выстояли». А что, если новое испытание — это не битва, а тихая эрозия веры? Что, если она выстоит здесь одна, а он... переменится там?

Она закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти его лицо. Не герцога на портрете или в донесениях. Его настоящее лицо: исхудавшее от лихорадки, с тёмными глазами, полными боли и той странной нежности, которую он позволял себе только с ней. Его голос, хриплый от усталости: «До встречи, моя принцесса. Береги королевство. Я берегу границу. И нашу будущую весну.»

Весна пришла. Но она принесла с собой не радость воссоединения, а новые, более изощрённые пытки разлуки.

Внезапно в дверь постучали. Вошла служанка с маленьким, запечатанным сургучом конвертом на серебряном подносе. «Для вас, ваша светлость. От капитана Герда. С пометкой «личное»».

Капитан Герд был её человеком, оставленным командовать гарнизоном в приграничной крепости недалеко от Восточной марки. Она сорвала печать. Внутри не было письма. Был зарисованный углём на грубом листке бумаги набросок. Рука была неумелой, солдатской. Но сюжет был ясен: скалистый склон, люди, таскающие бочки с водой, и среди них две фигуры. Одна — высокая, с плечами воина — Чонгук. Другая — ниже, с косичкой — Элис. Они стояли спиной к зрителю, плечом к плечу, глядя на расчищенную тропу. Внизу была подпись: «Ликвидация угрозы. Работа кипит. Все живы. Герд.»

Это был не донос. Это был отчёт верного человека, который знал, о чём она могла беспокоиться. Он показал не «катание в масле», а тяжкий, опасный труд. Болезнь. Преодоление.

Лиса опустилась в кресло, всё ещё сжимая в одной руке обломок, а в другой — набросок. Ярость и ревность начали отступать, сменяясь стыдом и новой, горькой волной понимания. Там шла война. Не с мятежниками, а с природой, с болезнями, с хаосом. И он был в её эпицентре. С ней. Элис.

Она не могла требовать, чтобы он был одинок. Это было бы бесчеловечно и глупо. Она могла требовать только одного: чтобы он помнил. Чтобы он возвращался.

Она положила набросок рядом с брошью-волком. Две стороны одной медали. Боль и правда. Она должна была научиться жить с обеими. Не как влюблённая девица, а как королева. Как стратег, который понимает, что на разных участках фронта нужны разные командиры.

Она подошла к зеркалу, снова посмотрела на своё отражение. На этот раз в её глазах не было пустоты. Была усталость. Была боль. Но была и воля. Всепоглощающая, железная воля закончить эту игру и выиграть её. Несмотря ни на что.

Фантомная боль никуда не делась. Но теперь она знала, как с ней жить. Как жить с фантомом любви, который был сильнее любой реальности, которую могли предложить слухи или расстояния.