ДОБРЫЕ ДУХИ

    ЛИСА.
Поездка домой после бала проходит в тишине, и Чонгук и я погружены в свои мысли. Он кладёт руку мне на колено, когда мы выезжаем с маленькой парковки у церкви, но в остальном даёт мне пространство, глядя в окно, пока мы петляем по дороге обратно к моему дому.
Я думала, меня сразу накроет чувство вины. Сомнения. Но вместо этого я ощущаю странную лёгкость. Будто при желании могла бы просто взлететь в ночное небо.
Чонгук прочищает горло, сидя на пассажирском сидении.
   
— Ты сидишь, уткнувшись подбородком в руль, уже семь минут, — спокойно говорит он.
   
— А.
   
Я откидываюсь назад и глушу двигатель, разжимая мёртвую хватку на руле. Я и не поняла, что мы уже припарковались на маленькой площадке за моим домом. Мышечная память доставила меня домой, пока мозг устраивал олимпиаду по чрезмерному обдумыванию.
Низкий рокот двигателя стихает. Опускается тишина. Я убираю ключи в карман куртки и обмякаю в кресле.
   
— Извини за это.
   
— Не извиняйся передо мной, — он хмурится. — Ты в порядке?
   
— Я в порядке, — я прислушиваюсь к этому чувству, стараюсь понять, что не так, и понимаю, что это правда. Мне, правда, хорошо. Даже больше, чем хорошо. Мне отлично. Почти эйфория. Опьянение от силы, наконец, сказать то, что думаешь. — Вообще-то, думаю, я чувствую себя отлично.
   
Я сказала всё, что хотела сказать, и мир не рухнул. Я всё ещё здесь. Открыла дверь или… скинула камешек со склона горы. Выбрала себя и не переживала о том, как это повлияет на мои отношения. Не выкручивала себя в нелепую форму ради чужого комфорта. Я была сильной, смелой и чуточку плохой девочкой.  
Честно говоря, это облегчение.
   
— Отлично? — Чонгук звучит недоверчиво.
   
Я киваю.
— Правда, отлично, да.
   
Я смотрю на него — ссутуленного на пассажирском сидении моей машины, колени почти у груди, и у меня чешутся ладони. Я хочу ухватиться за это чувство. Хочу держать его обеими руками.
   
— Хочешь зайти? — спрашиваю я.
Его брови взлетают от удивления.
   
— Ты хочешь, чтобы я зашёл?
   
— А почему нет?
   
— Ты не сказала мне ни слова с тех пор, как попросила принести твоё пальто.
   
— А, — я снова это говорю. — Я изв…
   
Длинные пальцы Чонгука сжимают моё бедро. Он так и не убрал руку с тех пор, как мы сели в машину.
   
— Если ты ещё раз скажешь «извини», — медленно говорит он, — я могу сойти с ума.
   
Я плотно сжимаю губы. «Извини» уже вертится на кончике языка, но я проглатываю его. Он выдыхает через нос, тень самой маленькой улыбки ложится на его щёки.
   
— Хорошо, — глухо говорит он.
   
Опять это слово. Оно скользит по моим плечам и оседает в центре живота — тёплое, текучее. Я вздрагиваю.
Чонгук смотрит на меня серьёзно.
   
— Это я должен извиняться перед тобой, — говорит он низким, хриплым голосом. — Сегодня я перегнул палку. Прости за это.
   
— Как?
   
— Твоя мама подошла ко мне, пока я ждал тебя у бара, — он сжимает и отпускает мою ногу, будто уговаривает себя разжать руку, но не совсем может. — Она хотела узнать характер наших отношений. Она была… ну. Она, вообще-то, ведьма.
   
Я фыркаю.
   
— Она, правда, ведьма, да?
   
Моя мама никогда не изменится. Странно, но знать это — облегчение. Я столько всего пыталась в себе изменить, чтобы она меня полюбила, но дело никогда не было во мне. Теперь я знаю. Она держится за старые обиды, не желая прощать или забывать.
Теперь, когда я высказалась, эта рана может начать заживать.
Чонгук откидывает голову на подголовник.
   
— Я сорвался. Это не моё задание — исправлять её поведение.
   
Я неопределённо мычу и придвигаюсь ближе. Я не хочу обсуждать это в машине, с консолью между нами. Хочу быть там, где вижу его лицо. Где могу провести руками по его тёплой коже и шрамам и убедиться, что он всё ещё здесь, рядом со мной.
Я довольствуюсь тем, что переплетаю наши пальцы у себя на бедре.
   
— Что ещё ты ей сказал?
   
Чонгук тяжело сглатывает, всё ещё нервничая.
   
— Возможно, я сказал ей, что её голова похожа на картофелину.
   
Смех вырывается у меня.
— Ты что?
   
— Согласись, она отдалённо напоминает корнеплод, — на его щеке мелькает ямочка. — Мне не понравилось, как она говорила о тебе, — тихо добавляет он. Его прикосновение скользит по внутренней стороне моего колена. — Моё раздражение взяло верх.
   
Я снова хихикаю и наклоняюсь, прижимаясь губами к его губам. Моё яркое, пузырящееся чувство разрастается. Сегодня Чонгук был со мной. Он пришёл, он остался, он защитил меня. Он заставил меня чувствовать себя хорошо.
Я ловлю его нижнюю губу зубами и тяну, потакая себе, целуя так, что он ёрзает на сидении. Чонгук тает подо мной.
   
— Ты не злишься, — выдыхает он, когда я веду губами вдоль его шеи.
   
— Конечно, я не злюсь, — я вожусь с его бабочкой, злясь на то, сколько пуговиц, застёжек и слоёв между мной и его кожей. Он рычит, когда я просовываю пальцы между его шеей и тканью, царапая ногтями. — С чего мне злиться?
   
— Потому что я сравнил твою мать с ямсом.
   
— Я думала, ты сказал, что это картофель.
   
— Есть выражение про картофель, но я не хочу подпадать под ирландские стереотипы.
   
Я смеюсь ему в шею, опуская лоб к его челюсти. Этот вечер легко мог стать ещё одним плохим воспоминанием о Рождестве в моей и без того обширной коллекции, но не стал. Я танцевала, смеялась и сказала слова, которые годами прожигали дыры в моём сердце. Я была смелой, и это было благодаря Чонгуку.
   
— Я не хочу больше об этом говорить, — бормочу я.
   
— О чём ты хочешь говорить?
   
— Я не хочу говорить.
   
— Принято, — говорит он.
   
Его пальцы медленно поднимаются по моему бедру, исчезая под высоким разрезом платья. Когда я не протестую, за ними следует вся ладонь. Я шире раздвигаю колени в тесном пространстве водительского сиденья, поощряя его исследовать. Он прекрасно улавливает намёк — его шершавая ладонь скользит по моему бедру, сжимая его, а губы вновь находят мои. Я растворяюсь в нём, разгорячённая и без мыслей в голове.
   
— Пойдём внутрь, — выдыхаю я, обвивая руками его плечи.
   
— Ага, — рычит он. — Держись за меня.
   
— Я и так держусь за… — я вскрикиваю со смехом, когда его магия взрывается стремительным всплеском.
   
Она обвивается вокруг моих щиколоток, скользит вверх по задней поверхности ног, по изгибу талии, вдоль позвоночника. Пульс взмывает, счастливое, кружащее чувство сворачивается низко в животе. Я закрываю глаза и держусь, снова смеясь, когда мы с подпрыгиванием приземляемся посреди моей кровати.
Я моргаю, глядя на Чонгука, нависшего надо мной на руках и коленях. Его бабочка перекошена, волосы растрёпаны, но на лице — мягкая, чуть ошеломлённая улыбка. Словно он сам не до конца верит в свою удачу.
Я знаю это чувство.
   
— Мне нравится, когда ты так смеёшься, — говорит он.
   
Я улыбаюсь.
— Как гиена?
   
— Как будто ты счастлива, — он убирает прядь волос с моего лица. — Как будто не можешь сдержаться.
   
То нежное, мягкое место под рёбрами светится.
   
— Ты делаешь меня счастливой, — тихо признаюсь я. Ещё секунду назад мы были зажаты на переднем сидении машины. Теперь мы раскинулись на моей кровати. Чонгук держится надо мной на локтях, мои руки всё ещё обвивают его плечи. — Было очень эффективно, — говорю я ему.
   
— Лучшее применение моей магии за последние десятилетия.
   
Я опускаю одну руку и провожу пальцем вдоль бретельки платья.
   
— У меня есть ещё идеи, как ты можешь её использовать.
   
Его улыбка заостряется, становится голодной.
   
— Не сейчас, — он кладёт руку у основания моей шеи, большим пальцем приподнимая мой подбородок. Он удерживает меня, осматривая. — Мой самоконтроль и так на честном слове, Лиса. Мне нужно действовать медленно.
   
Я не хочу, чтобы он себя контролировал. Если мне суждено быть с ним лишь ненадолго, я хочу доказательств, что он был моим, пока был здесь. Я хочу снежинки с потолка. Я хочу следы укусов на животе. Хочу, чтобы магия пульсировала из его ладоней и заставляла дребезжать стёкла в оконных рамах.
   
— Со мной не нужно быть осторожным, — говорю я шёпотом, тяну его к себе. Наконец-то я хватаюсь за его бабочку и распутываю её, стягивая с шеи. Слепо бросаю её за край кровати. — Я выдержу.
   
Из него вырывается прерывистый смешок.
   
— Я знаю, что выдержишь.
   
Смех переходит в тёмный звук, когда я расстёгиваю две верхние пуговицы, обнажая впадинку у его горла. Я легко царапаю там ногтями.
   
— И выдержишь, — глухо говорит он. — Обещаю. Ты примешь всё, что я тебе дам, да?
   
Моя кожа заливается румянцем. Я киваю.
   
— Но, может быть, это мне нужно, чтобы ты была осторожна со мной, м? — он упирается ладонями в матрас, глядя на меня сверху. — С тобой я хочу всего.
   
— Я буду нежной с тобой, — шепчу я.
Его глаза смягчаются.
   
— Я и это знаю.
   
Мне никогда особенно не было важно, что справедливо, а что нет. Это не имело значения. Я принимала то, что подкидывала мне вселенная, и делала из этого лучшее, что могла. Но я не уверена, как сумею улыбаться сквозь грядущую боль.
Чонгук принадлежит другому времени. Другому месту. Ему предназначена заслуженная загробная жизнь, и я не хочу удерживать его от того, чего он хочет.
Поэтому я откладываю в сторону желания, которые уже чувствую, как начинают появляться, и стараюсь существовать в моменте.
   
— У тебя стало грустное лицо, — шепчет он. — о чём ты думала?
   
— Ни о чём, — отвечаю я. — Я здесь.
   
Я не собираюсь проводить эту ночь, тревожась о том, что будет дальше. Я буду здесь. С Чонгуком.
Я кончиками пальцев спускаюсь по его торсу, расстёгивая пуговицы. Легонько похлопываю его по груди.
   
— Поднимись.
   
Он без колебаний поднимается на колени, и я бы рассмеялась, если бы не была столь же нетерпеливой. Наша лёгкая нежность тает, превращаясь в отчаянную спешку, его пальцы растёгивают пуговицы снизу, мои — сверху. Он отводит плечи назад и срывает рубашку, обнажая гладкую кожу. Сильные мышцы и аппетитная линия бёдер. Тело, выкованное работой и отмеченное временем.
   
Я приподнимаюсь на локтях и прикасаюсь губами к середине его груди — туда, где сердце выбивает яростный ритм. Обе его руки запутываются в моих волосах, прижимая меня к себе.
Так он совсем не ощущается как призрак. Он ощущается как мужчина. Тёплая кожа и хриплые звуки. Шрамы по груди и рукам.
Так он ощущается моим.
   
— Лиса, — выдыхает он сквозь стиснутые зубы, когда я впиваюсь ногтями в его бёдра.
Он стоит на коленях надо мной, оседлав моё левое бедро, и мне всё равно недостаточно близко.
   
— Что? — шепчу я, спускаясь губами ниже, облизывая шрам чуть выше его бедра.
   
Я расстёгиваю пряжку ремня, и всё его тело вздрагивает. Он резко втягивает воздух, когда мои костяшки скользят по его члену.
   
— Я не смогу… — говорит он. — Я не смогу…
   
Я останавливаюсь и прижимаюсь к нему подбородком, глядя вверх вдоль его тела. Мои руки обнимают его торс, удерживая близко.
   
— Что такое?
   
Его взгляд тяжелеет, руки глубже зарываются в мои волосы. Он выглядит откровенно восхитительно растрёпанным.
   
— Я хочу быть внутри тебя, когда кончу.
   
Всё ниже моего пупка сжимается.
Я моргаю.
   
— О.
   
— И если ты продолжишь делать то, что делаешь, мы, скорее всего, до этого не дойдём.
   
Он поднимает руку и обхватывает моё лицо, большим пальцем проводя по губам.
   
— О, — говорю я снова.
   
Я приоткрываю губы и позволяю его пальцу скользнуть внутрь. Его лицо очерчено жёсткими линиями, всё внимание сосредоточено на моём рте. Он продвигает палец глубже, и я обвиваю его языком. Он рычит.
   
— Блядь, — шепчет он. И выдёргивает палец из моего рта, глаза дикие. — Мне нужно больше.
   
— Я хочу больше, — быстро говорю. Я хочу этого так сильно, что кажется, будто я вылезу из собственной кожи, пока жду. И откидываюсь на подушки. — Иди сюда.
   
Чонгук опускается на меня, его руки напряжены по обе стороны от моей головы. Он накрывает мои губы своими, целуя так, будто исчезнуть должна именно я. Обе мои руки зарываются в его волосы, наши рты соединены в поцелуе жарко и влажно, медленно. Я стараюсь растянуть каждый миг, пока не становлюсь разгорячённой и податливой. С ноющим чувством — во всех нуждающихся местах. Моя спина выгибается. Я нащупываю молнию у основания позвоночника.
   
— Нет, — он грубо прижимает мои бёдра обратно к матрасу. — Оставь платье.
   
— Почему? — хнычу я.
   
Он тянет за подол, пока юбка не собирается лужицей шёлка на моих бёдрах. На мне бледно-розовое бельё, высоко сидящее, и он шепчет ещё одно глухое «блядь» себе под нос. Его язык скользит по внутренней стороне бёдер.
   
— Потому что, — говорит он, — я хочу взять тебя именно так.
   
Затем он отталкивается от кровати, опускается на колени и тянет меня вниз по длине матраса за бёдра. Я вскрикиваю в потолок, когда он устраивает мои бёдра на самом краю, мои ноги беспомощно свисают. Он располагает меня именно так, как хочет, грубо разводя мои колени шире, прежде чем встать между ними. Я вижу только макушку его взъерошенных волос, склонённую надо мной.
   
— Мне это нужно, — шепчет он, и любые мысли о стеснении растворяются в сыром отчаяньи его голоса. Он целует мягко, прямо под пупком. — Можно мне, Лиса?
   
Я раздвигаю ноги ещё шире.
   
— Да, — шепчу я. — Пожалуйста.
   
Он не медлит. Он подцепляет двумя пальцами моё красивое кружевное бельё и отводит ткань в сторону, прижимая её большим пальцем к моему бедру. А потом прижимает ко мне рот, и разряд молнии взлетает по позвоночнику.
​