8 глава
— Гук?..
Он вернулся в реальность, но не отвёл взгляд от видов за окном. Никакого бетона, металла или стекла, никаких небоскрёбов на горизонте. Это было благословением, потому что это означало, что они уже почти приехали и скоро можно будет выбраться из автомобиля. Он поднял руку на подлокотник у окна, чтобы положить подбородок на ладонь и время от времени стучать пальцами по скуле. Лёгкий ветерок обдувал из приоткрытого окна, но он не мог выветрить запах цветов, лежащих на его коленях и на месте рядом: большие, массивные букеты.
— Да? — спросил Чонгук, смотря на поля около дороги. Они простирались на несколько километров, пышная зелёная трава уже скоро станет жёлтой. В поле зрения не было ни одного дикого цветка. Было такое чувство, что вместо этого они все лежали в лимузине. Он видел небольшие кирпичные и металлические гаражи, большие горы сена чуть ниже и без того низко висящих облаков, деревянные заборы, ограждающие уже вскопанные места, начинающие трескаться от воздействия погоды.
— Всё нормально? — спросил Хосок с другого конца заднего сиденья. Он спросил это так тихо, словно не хотел, чтобы водитель их услышал, но это не имеет значения. Между ними и водителем поднят пластиковый экран, и тот был слишком занят вождением, чтобы ему было важно, о чём они говорили.
На заднем сиденье не было и пушинки, так же как и на его тёмно-синем пиджаке. Классическом, как и интерьер вокруг. Сиденья были из кожи кремового цвета, не было видно ни единого шва, они сшиты идеально, чтобы они выглядели и ощущались идеально гладкими; обитые подголовники и низкие подлокотники были ниже окон. Пол был деревянным и без единой занозы. Он был более чем уверен, что на колёсах или приборной панели тоже не было ни единой помарки. Если бы была хоть одна царапинка на краске, он бы просто не сел в машину с утра. Он не ездил ни на чём, кроме самого лучшего.
— Полагаю, да, — ответил Чонгук, слегка ёрзая и проводя рукой не по скуле, а по губам. Другой мужчина ничего не ответил, и в машине стало тихо, слышен был только тихий звук двигателя. Хосок правда снова будет задавать ему эти вопросы? Он спрашивал одно и то же каждый раз, когда они приезжали сюда, а это уже в третий раз. Разве он не устал от того, что Чонгук отвечает точно такими же скучными словами, которые были ложью, и они оба это знали?
— Ненавижу запах лилий, — пробормотал Хосок после минуты тишины. — Каждый раз, когда я чувствую запах этих цветов, я думаю о смерти, о большом количестве смертей и… смерти.
— А ты знал, что лилиям нужно больше кислорода, чтобы зацвети, чем большинству цветов? — тихо ответил Чонгук. — Им нужно больше. И мне кажется, будто они прямо сейчас высасывают кислород из этого чёртового автомобиля. — Мужчина согласился с его словами и нажал на кнопку. Окно опустилось ниже на несколько сантиметров, но воздуха так и не прибавилось. — Они душат меня.
Чонгук посмотрел вниз на букет на его коленях. Он был не таким большим, как тот, что лежал в середине, но он был более важен, ведь он был его. В центре были белые лилии, с розами и тёмно-кремовыми орхидеями на фоне тёмно-зелёных листьев, с каплями хризантем с маленькими лепестками. Они все были собраны вместе и перевязаны пастельно-голубой лентой, между парочкой роз лежал листок бумаги.
— Автомобиль воняет, как проститутка, — шёпотом пробормотал Хосок, и через несколько секунд Чонгук не мог сдержаться от смеха над его замечанием.
— Правда? И сколько же проституток ты видел? — спросил он, на что мужчина поднял палец к губам, и уголки его губ расплылись в небольшой ухмылке.
Чонгук опустил глаза, чтобы посмотреть на остальные цветы и букеты. Некоторые из них были разноцветными, жёлтыми, оранжевыми и тёмно-розовыми. Ему не нравились букеты такой расцветки, это словно неправильно. Яркие букеты предназначались для подарков: на свадьбы, дни рождения, годовщины, вот для таких событий. Букет на могилу должен быть лишён цвета и жизни. А потом он с тяжёлым вздохом вернул свой взгляд на окно. Погода была тёплая, но Чонгуку очень хотелось, чтобы пошёл проливной дождь. Может быть, небеса взорвутся и послышатся громкие раскаты грома, заставляя воздух дрожать, но так не будет. Вместо этого, тепло будет заставлять его рубашку прилипать к коже, ему захочется снять пиджак, но он не мог этого сделать.
Только после того, как он положит цветы Юнги на могилу, он снимет этот тупой пиджак.
Чонгук потянулся и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, потянув за воротник. Она его душила. Он никогда не носил галстуки, и Хосоку нравилось часто делать ему замечания, но он никогда не скажет ему причину. Он просто сказал, что ненавидит их и всё, но реальность была совершенно другой. Чонгук никогда не скажет ему, что был один человек, которого он знал, и ему очень нравилось тянуть за его галстук; он запутывал его в своих пальцах и притягивал, чтобы поцеловать.
Вот почему он больше не мог носить галстуки.
— Он ненавидел цветы, знаешь? Не потому что они для женщин или по другим тупым причинам, которыми обычно пользуются мужчины. Юнги ненавидел цветы, потому что он говорил, что они быстро умирают. Сорви их и поставь в вазу, а через неделю они уже мертвы, — Чонгук тихо рассмеялся себе под нос, глядя на огромное количество цветов на сиденье.
— И мы привезли ему весь цветочный.
— Кажется, что мы привозим всё больше и больше с каждым годом.
— Да, я думаю, что так и есть…
— Завтра будет ад, да? — спросил Хосок, тоже облокачиваясь на подлокотник, словно бессознательно пытался повторить чужую позу. Он не дотрагивался пальцами до губ правда, а скорее играл с галстуком, поглаживая его сверху и до самого конца, повторяя движение. — В шесть утра рейс в Гонконг, я, блять, ненавижу летать.
— Тогда ты в неправильном бизнесе, — парировал Чонгук, и мужчина только согласно кивнул. — Мы вернёмся на Чёджу раньше, чем ты поймёшь, просто есть небольшое дельце.
— Дела в Пусане?
— Да, хотя я бы в любом другом месте лучше бы был. Место — чёртова дыра. Говорю тебе, Сеул — выгребная яма, рассадник греха и пороков, но Пусан… Пусан это что-то с чем-то. Там словно дьявол по улицам ходит.
— Я думал, что в Кванджу всё плохо, — пробормотал Хосок. — Но потом я переехал туда и понял, что такое плохо по-настоящему.
Чонгук попытался вспомнить, что было тогда раньше, когда ему было семнадцать и всё было отлично. Когда Хосока перевели в Хондэ-гу, всё уже начало меняться и превращаться во что-то другое, во что-то уродливое и искривлённое. Но Хондэ-гу никогда и не было таким. Это был красивый процветающий прибрежный город, но контролируемый преступным миром. Тогда после войны всё изменилось. Всего три года назад можно было безопасно ходить по улицам и не переживать, что можешь наткнуться на другую банду. Чонгук чувствовал, что принимал эту безопасность как само собой разумеющееся, что он никогда её не ценил. Теперь же нельзя и ступить на улицу без риска насилия и нападения. Все ходили группами, дилеры с наёмниками, наёмники с наёмниками. Больше никаких курьеров, слишком опасно. Оружие теперь было не только для стычек: бейсбольные биты, ломы и молотки теперь можно было увидеть везде на улице, их никто не скрывал. Районы больше никому не принадлежали, страна была океаном, полным акул, борющихся за маленькие районы, и у всех теперь были слишком острые зубы.
Три года и ничего уже не было даже отдалённо похоже на то, что было раньше. А всё потому, что один мальчик взорвался и разжёг самую смертельную войну банд, которую страна когда-либо видела.
— Единственное, в чём Пусан сейчас хорош — убийство, — сказал Чонгук, уставившись на стеклянную перегородку в лимузине. — Говоря об убийстве…
— Морской город закрыт, — сказал Хосок, продолжая играть с галстуком. — На прошлой неделе на мели нашли двенадцать тел. — Чонгук спросил, из какой банды. — Не знаю, тела были слишком испорчены. Морская вода и кожа — не самая лучшая комбинация, слишком разложенные или что-то вроде того.
— Разве парни не знают, что тела не тонут? — Чонгук изумлённо покачал головой. — Их должны были утяжелить перед тем, как из-за газа они всплывут.
— Может, они хотели, чтобы тела нашли? — пожимая плечами, спросил Хосок.
— Может, какая-то мелкая банда и больше ничего, но всё равно туда сейчас слишком опасно ехать.
— Ну, мы обычно не выкидываем тела, — заметил он. — Мы выкидываем части тел. Это большая разница.
— Там будут тупые уёбки сегодня, — продолжил мужчина, словно его не перебивали. — И они хотят доставить кучу неприятностей. Мы их найдём. Какая у тебя в этот раз цель?
— Хочу как минимум двадцать человек из Гым Сон Па мёртвыми до полуночи, — Чонгук посмотрел в переднее стекло, они становились всё ближе к кладбищу, он поёрзал на месте. — И трое из них нами.
— Всего трое? Ты думаешь, что мы уже стареем? — пошутил Хосок, и он улыбнулся.
— Не, просто не хочу слишком увлечься и пропустить наш самолёт.
— Я проконтролирую, любой человек с мозгом будет достаточно умным, чтобы принять наше предложение. Все ведь знают, что Джей Эм Джей Па — единственная настоящая оставшаяся банда. Сам Ён Па — это просто история, они уже ничто. Гым Сон Па — ублюдки, которые доставили кучу неприятностей. Каль Па? Любители, они просто продают дешёвую травку и всё. Группка чёртовых детей пытается разбогатеть. — Автомобиль замедлился, и двигатель гладко заглох. — Но мы… убей человека для нас, и ты становишься настоящим гангстером.
— Не забудь о татуировках. Мы должны чётко видеть звёзды, чтобы узнать. Не хочу, чтобы пришла куча придурков с карточками для опознавания личности. Я хочу кожу; ебучие скальпы.
— Не переживай об этом, у нас сегодня будет столько кожи, что можно будет сшить одеяло, — улыбнулся Хосок, открывая дверь. Он вышел на улицу, а затем нагнулся, чтобы взять в руки букеты. Чонгук тоже вышел со своей стороны и сильно хлопнул дверью. Звук в воздухе прозвучал, как выстрел, и несколько секунд спустя Хосок тоже закрыл дверь.
Водитель остановился прямо около железных ворот кладбища, на котором был похоронен Юнги. Не в Пусане, а где-то посередине ничего в Тэгу, в его родном городе. Чонгук знал, насколько сильно тот его ненавидел, но ещё он знал, что это было самое безопасное место для его могилы. Никаких желающих стать гангстерами придурков или уёбков из Гым Сон Па. Здесь было безопасно, здесь он был в безопасности. Здесь были похоронены ещё люди, но он здесь не для того, чтобы увидеть их, ему было плевать на них.
Чонгук глубоко вдохнул и выдохнул перед тем, как обойти лимузин спереди и последовать за Хосоком внутрь. Вокруг были ухоженные дорожки из гравия, пышная зелёная трава была пострижена и была немного выше его лодыжек. Там были поля, заполненные рядами могильных камней, некоторые маленькие и простые, некоторые смехотворно большие и украшенные. Там была дюжина крылатых ангелов, и Чонгук ненавидел смотреть на них, на их потрёпанные белые лица и тела, которые стали серыми из-за времени и погоды. Вне зависимости от пола, широких одежд и нежной выпуклости груди Чонгук понимал, что видел только лицо того парня на них.
— Там букет на могиле, — сказал Хосок, идущий на несколько метров впереди и способный видеть чуть лучше. Он обернулся через плечо, чтобы посмотреть на него с приподнятой бровью. — Кто-то снова нас опередил.
Чонгук ничего не ответил, он просто прошёл последние шаги, ступая на траву и опуская взгляд вниз на вид перед ним.
— Давно не виделись, да? — Чонгук сидел на корточках перед могильным камнем, опираясь локтями в коленки и держа букет в руках. Он слышал, как сзади обувь Хосока хрустела сухой землёй. Он подвинул старый букет в сторону, чтобы освободить место для их букетов. — Чёрт, кто бы ни следил за этим местом, он не заботился о тебе. — Он потянулся рукой к плющу и сорвал его, отбрасывая в сторону. Чонгук несколько секунд убирал весь плющ, а потом провёл большим пальцем по выгравированным буквам в мраморе. Он стёр грязь с камня, а потом вытер руки о брюки. — Мы должны уволить их, нахуй.
— Почему нет? — отметил Хосок, тоже садясь рядом, кладя охапки цветов вниз. Он потянулся к карману и вытащил бутылку соджу.
— Грязь и сорняки, блять, везде, — Чонгук потянулся вниз, чтобы поправить все букеты, и затем прислонил свой к камню. Он поставил его так, чтобы было похоже, что цветы словно растут из-под земли; белые цветки красиво контрастировали с чёрным мрамором и золотыми буквами. — Это неуважительно.
— Он заслуживает лучшего, — с кивком согласился мужчина. Он резко открутил крышку и поднял напиток над надгробной плитой. — Выпью за то, что Мин Юнги был самым лучшим человеком из Сам Ён Па, которого я когда-либо видел, и он заслужил намного больше, чем это. — Хосок поднял бутылку и сделал как минимум два больших глотка перед тем, как снова опустить её. Он протянул бутылку Чонгуку, и тот взял её, тоже поднимая для тоста.
— На хуй Гым Сон Па, — сказал он, расплёскивая стопку соджу на букеты внизу. — На хуй новое Сам Ён Па, на хуй всех их. — Чонгук отдал бутылку обратно Хосоку, и тот её закрыл и положил в карман пиджака.
— Хочешь поговорить с ним наедине?
— Да, с удовольствием. — Мужчина положил руку на надгробную плиту и мягко похлопал её, прежде чем встать на ноги.
— Я пойду проявлю уважение к другим, — сказал Хосок, прежде чем пойти на другую часть кладбища, положив руки в карманы. Чонгук не наблюдал за ним, скорее просто слушал, так что когда звуки шагов Хосока почти стихли, он сел перед могилой со скрещенными ногами, не переживая о том, что чёрная ткань окрасится.
— Давно не виделись, брат, — сказал Чонгук, вытягиваясь и тоже кладя руку на надгробную плиту. Он не хлопал по ней, скорее просто держался, словно это было плечом человека, может, даже чужая рука. — Прости, что я не навещаю тебя почаще, но ты понимаешь, да? Это не потому что у меня много работы, я бы никогда не бросил бы тебя из-за работы, просто… — он перестал говорить и погладил камень большим пальцем. — Мне трудно здесь сидеть, понимаешь?
Ему никто не ответил, но ему нравилось думать, что Юнги всё равно его слушает.
— С Сокджином всё хорошо, я думаю. Я не часто его вижу, но всё равно приглядываю. Всё ещё никакой богатой сучки-наследницы на горизонте, он никуда не двигается. В последний раз я видел его в особняке Кимов, или как он там называется. Семья хотела меня выпереть. Я угрожал сломать нос Усану в третий раз, и они смирились. Он был… довольно плох, но сейчас становится лучше. Я знаю, что ты хотел этого больше всего.
Чонгук потянулся свободной рукой за странным букетом, изучая цветы. Жёлтые цветы, в центре белые, которые он не мог распознать, может, это гвоздики? Кто его принёс? Было два возможных варианта, но он не мог понять. В один и тот же день каждый год, всегда единственный букет, который был на могиле до того, как они приезжали.
Юнги, где бы он ни был, спросил, как у него дела.
— Так себе, — тихо сказал Чонгук, поднимая букет и вдыхая аромат. Цветочный, но было что-то ещё, что-то мужское, явно чей-то одеколон. Кто бы ни принёс его на могилу, он явно держал его у груди, так что запах продержался ещё долго, после того, как этот человек уезжал. — И лучше не становится, брат.
Если бы Юнги был там, он бы положил на него руку, на колено, на плечо, может быть, приобнял его за плечи и в итоге притянул бы ближе. Но его не было.
— Я перепробовал всё, но такое чувство, словно в моей груди. дыра, Юнги. Я знаю, что ты ненавидел идею о том, что я делаю что-то плохое, причиняю кому-то боль, ты всегда говорил, что я не был создан для этого дерьма, и ты был прав… тогда. Теперь… Теперь я даже не знаю. — Чонгук перебирал в пальцах один цветок, игрался с лепестками, ощущая нежность на кончиках пальцев. — Теперь я продолжаю убивать тупорылых уёбков и говорю, что делаю это ради тебя, но это не так. Это ради себя.
Юнги бы сказал ему, что на это есть причина, что он сделал всё из-за хорошей причины. Он слегка сжал бы его плечо и успокоил бы своим теплом, но прямо сейчас он мог только чувствовать холодный мрамор у ладони.
— И я не счастлив, — сказал Чонгук тихим шёпотом, вытаскивая одну из возможных гвоздик и держа её у своего лица. — Я такой же слабый и напуганный, как и ты, брат.
Он сжал пальцы вокруг бутона и почувствовал, как разрушается мягкость, как рука намокала, когда лепестки разрывались, а пыльца размазывалась по коже. Потом он встал на ноги и кинул букет, поднимая ногу и несколько раз топча цветы. Он резко опускал стопу на нежные бутоны, оставляя пыльцу на жёлтой ленте. Он пнул букет по траве и сделал несколько резких выдохов, потому что чувствовал, как сильно тряслись руки.
— Ебашь! На хуй! Ким! Тэхён! — выругался Чонгук, когда он перестал разрушать букет и посмотрел на то, что осталось. — Кровожадный сукин сын.
Он на мгновение остановился, чтобы взять себя в руки, поправил волосы, упавшие на лоб, завернувшиеся, как запятая на его коже. После зачёсывания их обратно на место он стянул пиджак и повесил его на руку. Ему не нравилось то, что он продолжал дрожать, так что он сделал несколько глубоких вздохов, чтобы попытаться успокоиться, и в итоге почувствовал, что гнев потихоньку уходил.
Он всё равно через какое-то время вернётся. Он всегда возвращался.
— Когда-нибудь я буду счастлив, Юнги. Буду. Мне просто сначала нужно найти его. Как только я до него доберусь, я наконец смогу жить в мире. Я не могу вернуть тебя, но я могу… отомстить за тебя.
Юнги был таким же тихим, как и всегда, когда речь заходила о мести за него.
Чонгук пошёл по кладбищу по направлению ко входным воротам. Хосок не будет у других могил, он, как и всегда, будет ждать у машины. Он просто использовал чужие могилы как оправдание, чтобы позволить ему побыть в одиночестве. Так что он шёл в спокойном темпе и спустя минуту вышел с кладбища на дорогу.
— Хэй, — Хосок облокачивался на переднюю часть машины, одна нога была поднята на радиаторную решётку. Он был в процессе поджигания сигареты, он закрыл зажигалку и сунул её в карман. — Ты закончил?
— Да, — он подошёл, чтобы встать рядом, мужчина выдохнул столб дыма, а потом протянул сигарету ему. Чонгук наклонился вперёд, обхватывая кончик губами и делая глубокий вздох, держа дым в лёгких несколько секунд, а потом выдыхая. — Это снова был он.
— Ким? — Хосок приподнял бровь и снова быстро сделал затяжку, держа руку перед собой, другой поддерживая себя за локоть. — Уверен, что не Пак?
— Нет, это был он. — Чонгук толкнулся языком во внутреннюю часть щеки, пробуя сигарету. Ему предложили ещё затяжку, и он её принял, выдыхая дым из уголка рта. Его друг выдохнул, снова засовывая сигарету между губами.
— Как ты узнал?
— …Я почувствовал его запах на цветах, — тихим голосом сказал Чонгук, смотря не на мужчину, а на другую сторону дороги. Хосок мгновение обдумал его слова и ничего не сказал. Затем он отстранился от машины и открыл для него заднюю дверь. Чонгук сел внутрь и подвинулся к окну, а потом мужчина хлопнул закрытой дверью.
Чонгук хотел, чтобы сигаретный дым в его лёгких избавился от запаха Тэхёна. Но этого не произошло, он всё ещё ощущал его.
Почти чувствовал его на языке.
Прошло уже три года, но Чонгук всё ещё отлично помнил похороны. Этому помогало то, что он часто видел их во снах, хотя, скорее, их стоило назвать кошмарами. По каким-то причинам именно это застряло в его голове сильнее, даже дольше, чем фактическая смерть Юнги. Он был уверен, что похоронил эти мысли глубоко в голове, что больше не будет думать об этом, кроме быстрых вспышек: подавленные травматические воспоминания. Иногда во сне он видел вещи, но у него была отличная привычка не думать о худших вещах: вид ран на животе, его хриплый голос, трепет бледных век. Но похороны…
Похороны застряли с ним навсегда.
Это был первый раз, когда Чонгук был на таком мероприятии, вообще зашёл в церковь. Он не был религиозным, учитывая обстоятельства, ему казалось, что это лицемерно. Он вспоминал массивный интерьер, думая, что ни за что на свете это пространство не заполнится даже наполовину, но он был не прав. Стоя на проходе вместе с Хосоком, он видел, как машина за машиной заезжали, заполняя район так, что людям приходилось парковаться дальше и идти через весь квартал, чтобы зайти внутрь. Он не узнавал большинство человек и думал, скольких из них Юнги вместе с ещё парочкой человек и списком с их именем внутри посетил за все эти годы. Они пришли, только чтобы никто на них не разозлился? Может быть, но это не имело значения, когда церковные скамьи заполнились так сильно, что людям пришлось стоять сзади всю церемонию.
Чонгук быстро понял, насколько он ненавидит похороны, побывав только на одних. Когда этот тупой орган начал играть, запах ладана поразил его, он почувствовал слёзы на глазах, а когда несколько женщин начали плакать, он буквально завопил; прямо там, на первом ряду с тупым священником, который остановился посреди чтения, чтобы посмотреть на него. Он не плакал, просто выл, даже если на него пялились, и когда Хосок обнял его за плечи и вынудил уткнуться в пиджак, чтобы заглушить тот звук, что он издавал. Он разрушил тот костюм в тонкую полоску.
В какой-то момент ему удалось собраться, и примерно в это же время он заметил семью Кимов, которые сидели на противоположном ряду скамей. Они заняли четыре с половиной ряда вместе со всеми братьями, сёстрами, кузинами и любовниками, он увидел Сокджина в самом конце в нескольких метрах, он смотрел на свои руки, лежащие на коленях, и выражение его лица было пустым. Он выглядел так, словно либо он сейчас упадёт в обморок, либо его вырвет, Чонгук видел, как что-то капало из-под волос, закрывающих его глаза. Слёзы. И тогда Усан заметил его; тупой сводный брат Усан, с его высокомерным лицом и отличающимся ото всех отношением. Усан наклонился ближе и что-то сказал Сокджину, его лицо стало грубее, и он сильно ударил его по затылку.
— Хватит ныть, блять, — прошипел мужчина. — Здесь люди. Ты хочешь, чтобы они пялились на нас? Перестань рыдать, как баба, ты…
Усан всё продолжал и продолжал, его не было слышно из-за звуков органа, но Чонгук видел его губы, видел, что он матерится, обзывает его и глумится. Чонгук даже не стал ждать окончания церемонии. Нет, он просто выбрался из рук Хосока и пошёл через церковь во время хвалебной речи Сонми, чтобы дойти до скамьи, на которой сидела семья Ким. Он выхватил библию из наманикюренных рук матери Ким, крепко сжал её и насладился тем звуком, который издала книга в его руках, когда соприкоснулась с носом Усана: восхитительный хруст хряща, изгибающегося под давлением.
Неудивительно, что его попросили покинуть церковь. Чонгук с радостью это сделал.
Примерно месяц Чонгук оставался в притоне, не покидая их с Юнги общую комнату, абсолютно завися от Сонми и Хосока, которые ухаживали за ним и кормили, потому что он просто… сдался. Он проводил дни и ночи, просто валяясь в их кровати и отказываясь делать ещё что-то, кроме как спать, плакать или блевать. В первый раз, когда Сонми попыталась сменить простыни, он накричал на неё и кинул вазу, которая попала в стену рядом с ней, к счастью, не ударив её. Но она была упрямой и умной женщиной, и она победила тем, что, сменив простыни и подушки, она побрызгала на них одеколоном Юнги, чтобы запах мужчины остался там. Было похоже, словно он только что проснулся и ушёл куда-то, чтобы скоро снова вернуться.
Но он не возвращался, и Чонгук медленно начинал это понимать.
Понадобился ещё один месяц, чтобы его тело смогло прийти в себя после той пытки, которую он сам себе устроил, он медленно набирал сброшенный вес и наращивал мышцы, потому что его заставлял Хосок, который тянул его в зал, находящийся в собственности банды, говорил, что теперь он должен стать сильнее, ведь ему осталась всего неделя до восемнадцати. Так что Чонгук делал всё, что ему говорили, проходил куда более сложные пытки, чтобы укрепить самого себя. На улицах всё ещё бушевало насилие, а он был слишком слаб и жалок, так что ему нужно было стать более жёстким.
Спустя четыре месяца после смерти Юнги Чонгук наконец собрал всю смелость, чтобы вернуться в притон парней, взяв с собой Хосока, потому что не мог сделать этого в одиночку. Но подвал был пуст, заброшен настолько, что на бетоне был уже толстенный слой пыли — на том самом, где его вырубили. Чонгук всё осмотрел, провёл пальцами по плакатам на стене… а потом сорвал их и кинул на пол. Он забрался под кровать и вывернул все коробки, бросая всякое дерьмо из них через всю комнату. Любую одежду, которую он находил, он изо всех сил старался разорвать. Хосок просто наблюдал за всем происходящим через открытую дверь, сидя на лестничной клетке, Чонгук устал. Он не хотел делать того, что сделал, но ему просто это нужно было, он лежал в порванных плакатах и одежде, и когда он скрыл лицо руками, то чувствовал запах Тэхёна на них.
Глубокой зимой следующего года, когда насилие стало уменьшаться, но ущерб уже был нанесён. Сам Ён Па проиграли большие районы Пусана Гым Сон Па и ослабли до такой степени, что могли потерять и остальные. Их банда процветала в столице и других городах, но не там, где это имело значение: не в Пусане. Они больше не были неприкосновенными, так что более мелкие банды стали подбираться ближе и ставить свои условия. Каль Па переехали из Южного Гёнсана и набрали большое количество человек. Чонгук и Хосок решили, что пришло время уезжать и переехали поближе к Тэгу, там было лучше и ближе к Юнги. Так что они собрали свои общие накопления от работы в Сам Ён Па и вырвались на свободу, сформировав свою собственную группировку.
Сначала в ней были только они, Сонми и ещё с дюжину человек, которые не хотели оставаться в Сам Ён Па после того насилия и смертей на улицах, после смерти лидера синдиката Лима, которого закололи во время просмотра оперы прямо на глазах его кричащей жены. Новый лидер угрожал им расправой за предательство и поклялся, что они и недели не протянут.
Прошло шесть месяцев, прежде чем он забрал свои слова обратно и попросил о сотрудничестве. За те шесть месяцев в их банде — которую они назвали Джей Эм Джей Па — было прибавление в три с половиной тысячи человек, количество смертей от них было в два раза больше по всей стране. Их доход каждый месяц составлял больше миллиарда вон.
Чонгук с Хосоком быстро обнаружили, что они великолепны в вымогательстве, и, благодаря файлам, найденным в ноутбуке Юнги, каждый грязный мудоёб, который приходил на похороны и благодарил бога за это, быстро был за вожжи потянут обратно в подчинение. Они выяснили, как работать друг с другом. Хосок сидел, сложив одну ногу на другую, положив руки на колено, и с широкой улыбкой на лице перечислял все грехи и долги, которые копились почти год и продолжали бы накапливаться ещё сильнее. Тогда он предлагал людям сделку, которая поможет им вылезти из долгов, разумная сумма, которую нужно платить каждый месяц, буквально благословение, потому что суммы и правда были адекватными. Большинство сразу же счастливо соглашались, но не все сдерживали обещание. И тогда в игру вступал Чонгук.
Тогда Тэхён называл его ссыклом, смеялся над тем, что тот убил человека и выбил из него дерьмо бейсбольной битой. Но это был старый Чонгук: ребёнок из Сам Ён Па со скейтом и куда большим интересом к играм на мобильном телефоне, а не к спортзалу. Новый Чонгук уже не был в Сам Ён Па, он был из Джей Эм Джей Па, и он тоже знал, как размахивать битой, возможно, так же хорошо, как и Тэхён.
Он ломал пальцы и выбивал коленные чашечки, собирал передние зубы и носил их в кармане пиджака, каждый раз, замахиваясь битой, он представлял, что перед ним был именно Тэхён. Это и правда помогало ему прицеливаться лучше, а крики звучали как музыка для его ушей.
Неплохо для парочки курьеров из Сам Ён Па: ребёнка-талисмана и новичка из Кванджу.
Но единственное, чем Джей Эм Джей выделялись, были убийства. Ни одна другая банда в Южной Корее даже близко не стояла рядом с ними, потому что у них не было традиций, чтобы сдерживать. Они были новой бандой и принесли с собой новые правила. Они не ругались и не распугивали людей со своей территории, они просто совершали хладнокровные убийства, и довольно скоро их сообщения стали громкими и ясными для всех. Иностранцы хотели иметь их на своей стороне, защищали свои доли и товар, помогали их деньгам вращаться быстрее. Они коренным образом изменили войну банд, страна такого раньше не видела, старая война между Гым Сон Па и Сам Ён Па стала похожа на драку на детской площадке.
Чонгук с Хосоком сделали их банду настолько широко известной, что NPA назвали их «раком». Их лица были на листовках с разыскиваемыми людьми, ко второму году существования банды они стали двумя самыми разыскиваемыми преступниками в стране. Так же где-то высоко они висели в списках Интерпола, но скорее за отмывание денег, а не массовые убийства. Иронично, но правдиво, он зарегистрировался на сайте и смеялся минут пять с их лиц, пойманных на уличную камеру.
Они с Тэхёном не стали, как Бонни и Клайд, как он воображал раньше своим глупым и молодым умом. Он стал лучше вместе с Хосоком рядом. Это не было разрушительной авантюрой, когда они вдвоём попадали в какую-нибудь ситуацию; они построили империю, когда ему было всего двадцать, а другу — двадцать четыре. Когда-то он думал, сможет ли он купить дом для них с Юнги, чтобы сбежать от ужасов в Пусане, а теперь у него было достаточно денег, чтобы купить Чёджу-до, если ему захочется.
И он купил себе довольно значительный кусок, в конце концов они должны были куда-то возвращаться время от времени.
Но даже со всем трудом создания Джей Эм Джей Па и их быстрым восхождением к вершине Чонгук не мог перестать думать о Юнги. Он не мог не задаваться вопросом, где бы они были, если бы его друг всё ещё был рядом. Но его мысли занимал не только Юнги, но и два других парня: Чимин и Тэхён. Он не видел их обоих с той ночи, когда Хундэ-гу взорвался и Юнги был убит. Ну, не лично.
Он видел Тэхёна на камерах достаточное количество раз, почти каждый день, если это зависело от него. Всегда с той улыбкой на лице, из-за которой его живот болел, словно парень — не мальчик, бил ножом в живот его, а не Юнги. Он всегда был в кожанке, со шрамом на левой щеке и убийством в глазах, даже когда улыбка была заморожена на камере. Чонгук смотрел на его лицо и думал о Джокере, не находя его забавным, скорее тревожным. Но несмотря на каждое появление Тэхёна на камере, каждый доклад от его людей, которые даже не пытались подойти к тому на улице, он ничего не слышал о Чимине.
Красноволосый парень исчез, ушёл в подполье, и он не знал, куда именно. Возможно, Тэхён знал, где он был и защищал его, что было бы обидно. Но так же был вариант, что он и сам не знает, где другой парень, что было бы… выгодно для них.
Ведь что ещё можно использовать, чтобы заставить Тэхёна наконец показаться перед ним, если не Чимина?
— Знаешь, я никогда не был в особняке Кимов раньше… — сказал Хосок, ёрзая на месте и прижимаясь лицом к окну со своей стороны. — Сомневаюсь, что такого деревенщину-отброса из Кванджу, как я, они бы подпустили к своему дому, если только я не работал бы в саду.
— Я думаю, что они позволили бы тебе хоронить людей, и ни за что на свете не подпустили бы к петуньям, — согласился Чонгук, убирая телефон в карман пиджака. Хосок парировал, что он обоссал бы все петуньи, и тот почувствовал скорее отвращение, нежели удивление. — Постарайся не говорить такие вещи в их присутствии. Я не думаю, что они бы хоть на секунду заколебались бы перед тем, как выпереть твой зад из их дома, несмотря на последствия.
— Если они не хотят, чтобы их сын пришёл домой без передних зубов или дочь пришла заплаканная из-за того, что её дизайнерская сумочка вместе с пуделем и вибратором из лимитированной коллекции Шанель была выкинута в реку Хан, то они оставят мой зад в своём ебучем доме.
— Хосок, я вполне уверен, что Шанель не делают вибраторы, — сказал Чонгук, отряхивая с пиджака пыльцу и почву с кладбища.
— Да? А я вполне уверен, что у тебя такой есть, — Хосок выглядел очень гордым своей тонкой шуткой, и Чонгук посмотрел на него и увидел, что его широкая улыбка не уменьшилась.
— Серьёзно, семья Ким всё ещё уважаема в Пусане, если ты можешь, поверь в это, нахуй. Я не могу, даже если Сам Ён Па облизывают наши ботинки, они не будут. Всё ещё цепляются за свои связи чеболей, чтобы удержаться на плаву и быть релевантными.
— Да, я слышал, что они присматривались к наследнице Самсунг как к кандидатке на жену Сокджина, но они отсосут, когда узнают, что мы купили половину их акций… — Хосок глянул на часы. — Двадцать минут назад, а её уже добивается наследник Дэу. Ему тип пятнадцать или вроде как, но они точно трахаются.
— Откуда ты это знаешь?
— Камеры в пентхаусах престижных отелей. — Хосок пожал плечами. — Мы следили за комнатой ради политиков, может, они проебутся и пошутят над Америкой или Северной Кореей. Вместо этого мы получили… это. Скажем так, если хоть одна компания нас будет выбешивать, то у нас дохерища домашней порнухи, чтобы залить её в сеть.
— Чон Хосок, ни один человек не должен иметь столько власти…
— Мы боги.
Чонгук заставил себя улыбнуться на эту фразу, но не мог не почувствовать странную дрожь в позвоночнике из-за этого. Боги, он вспомнил Тэхёна, который говорил что-то такое, когда они были детьми, тогда, в притоне, когда они были глупыми. Мальчик что-то делал… наверное, смотрел на его татуировку и сказал: «Ты считаешь себя богом, Гук-и?» и конечно он ответил, что все они боги своих собственных миров, но вот он сейчас — настоящий бог. Это не ощущалось так хорошо, как он думал. Он не чувствовал себя богом в своём дизайнерском костюме, когда Тэхён выглядел, как один из богов в своих порванных джинсах и кожанке, облокачивающийся на ту Hyosung Aquila 650.
Что бы он подумал, если бы увидел его сейчас? Если бы он возненавидел то, каким он стал, то было бы ли это странным способом выражения уважения? Смог бы он всё ещё… любить его?
— Когда ты видел его в последний раз? — внезапно спросил Хосок, вытаскивая его из мыслей о Тэхёне и той ночи, когда они вместе спали в парке под сигнальными огнями самолётов вместо звёзд.
— Эм… Когда мы в последний раз приземлились в Пусане, так что… три месяца назад?
— Но ты разговаривал с ним с тех пор? — Чонгук объяснил, что они разговаривают по телефону раз в несколько дней, но не очень долго. Сокджину больше не о чем с ним разговаривать по телефону. Молчание при личной встрече было не таким тяжёлым, как когда они разговаривали по телефону с тысячей километров между ними. — Так, он сейчас чуть более… стабильный?
— Он на таблетках, если ты это хочешь узнать, — со вздохом ответил он. — Он не будет снова кидаться в тебя стулом из ресторана, не переживай.
— Отлично, хоть мои навыки уворачивания от стульев стали лучше, он довольно неплохо целится.
— Тогда не упоминай Юнги, идиот! — Хосок сдвинулся на сиденье, когда ворота открылись и водитель заехал через них к передней площадке перед домом. Чонгук нетерпеливо ждал, когда машина остановится, и сразу же после этого открыл дверь и вышел.
— Оу, вау, — выдохнул Хосок, когда тоже вышел и посмотрел на дом.
Это был тот ещё вид: четырёхэтажный дом, сделанный из стекла, кирпича и хрома, так что он не мог не привлекать внимания, ведь отражал солнечный свет, почти ослепляюще. Передняя площадка была выложена гравием, были идеально отмеренные участки газона и кустов, чтобы дать какой-то характер скучному зданию. В открытом гараже было припарковано несколько винтажных машин, и он видел, что парочка из них ремонтировалась.
— Это… — Хосок положил руки на крышу лимузина и посмотрел поверх неё. — Видимо, деньги не могут купить ебучий вкус. — Чонгук только согласно фыркнул, когда обходил машину, чтобы дойти до каменной дорожки, ведущей к дверям. Его друг уже собирался постучать в дверь, так что Чонгуку пришлось одной рукой перехватить его за запястье, а второй нажать на кнопку звонка. Хосок застенчиво улыбнулся.
— Всё ещё деревенщина, — прокомментировал Чонгук.
— Можно вывести парня из деревни, но не деревню из парня.
Они оба неловко ждали на пороге, и Чонгук даже задался вопросом, откроют ли дверь, но через минуту дверь из красного дерева открылась совсем немного, и через щель выглянуло лицо женщины.
— О господи… это вы, — Чонгук сразу же узнал мачеху Сокджина. Легко было увидеть, что несколько лет назад она была очень красивой, но сейчас, после кучи пластических операций, её лицо больше было похоже на маску. Её эмоций почти не было видно, когда она морщила лоб или поджимала губы, на коже появлялись лишь небольшие линии. И не помогало этому ещё то, что её волосы были так сильно затянуты в пучок, что это только сильнее помогало подтяжке.
— Рады видеть вас, госпожа, — процедил Чонгук. — Вижу, вы выглядите так же хорошо, как и всегда.
— Хм, нет, спасибо вашим хулиганам, которые устраивают неприятности и из-за которых я постоянно переживаю. Это плохо для кожи, можно язвы заработать от стресса. — Она посмотрела на них двоих и презрительно фыркнула. — Вы здесь ради затворника?
— Ради Сокджина, — вместо него поправил её Хосок, опережая, чтобы Чонгук не сказал что-нибудь куда грубее.
— Ну, он мотается между адом и обратно, так что вы сегодня повеселитесь при разговоре с ним, — она отошла с пути, открывая дверь полностью, чтобы они зашли внутрь. Чонгук наступил на пятки своих кожаных ботинок, чтобы снять, а Хосоку пришлось вставать на коленку, чтобы расшнуровать обувь. Женщина не стала за ними наблюдать, а просто ушла, исчезла с их глаз в другой части дома.
— Господи, — пробормотал Хосок. — А она та ещё штучка, да?
— Напоминает мне о моей матери, — согласился Чонгук. — От неё несёт бухлом днём. Но от моей матери воняло простым соджу, а не вермутом и коксом. — Он пересёк открытый холл, чтобы дойти до широкой лестницы справа.
— Кто быстрее! — крикнул Хосок, когда бросился к левой стороне и начал быстро бежать. Чонгук не мог проигнорировать вызов, так что тоже ускорился, побеждая старшего всего на секунду. — Чёрт, я становлюсь старым.
— Старайся не отставать.
Комната Сокджина расположена на третьем этаже в самом конце коридора. На пути к его комнате они встретились только с одним членом семьи, с дочерью, которая могла быть сестрой, сводной сестрой или даже кем угодно, учитывая нереальное количество браков. Она не косилась на них, просто почтительно поздоровалась и пошла дальше по лестнице. Когда она ушла из пределов их видимости, Хосок прошептал ему, что она будущая жена какого-то дедушки-чеболя, на что Чонгук скривился. Какая трата симпатичного лица.
Когда они дошли до комнаты, он остановился на минуту, чтобы собраться с мыслями. Он не мог просто зайти туда без подготовки. Прошло три месяца, но старые раны заживают долго, если заживают вообще. Чонгук знал, что каждый раз, когда Сокджин смотрел на него, он думал о Юнги. Иначе для него было невозможно, не после стольких лет, которые они провели вместе. Чонгук тоже не мог смотреть на него без мыслей о мёртвом друге, но у него была хорошая причина. Последние свои слова Юнги пытался передать Сокджину, но тот никогда их не слышал, и для этого уже было слишком поздно. Он мог сказать ему, что любит его, мог сказать, что сожалеет, или что-то ещё, но Чонгук так этого и не узнал. Но не мог не думать, что скрывает что-то от старшего, даже если это было неумышленно.
— Всё в порядке? — тихо спросил Хосок.
— Да, всё хорошо, — пробормотал Чонгук, наконец нажимая на ручку и заходя в спальню.
Комната была большой, и внутри было много деревянной мебели, светлой, окрашенной в белый, со стеклянными вставками и какой-то изящной. Глядя на мебель, он вспоминал Сокджина, в котором, несмотря на его рост и форму, было что-то мягкое и тонкое: хрупкая красота. Он подумал, что теперь это было более очевидно, после того, как у мужчины было восемь нервных срывов за три года. У противоположной стены недалеко от окна стояла большая кровать, он видел письменный стол и придиванный столик, удобный диван и книжную полку. Комната была очень приятной, там была ванная, если бы там ещё была небольшая кухня, то помещение было бы похоже на номер в отеле. Но Сокджину не разрешали приближаться к кухне без присмотра, чтобы он не поранил себя.
Это уже случалось раньше и могло произойти снова: большой шрам тянулся по его внутреннему предплечью, выступая немного, словно шрифт Брайля.
Сокджин лежал на большой кровати спиной к ним с поджатыми к груди коленями. Он выглядел по-странному маленьким на кровати, и этот вид причинял Чонгуку боль в груди. В воздухе висел тяжёлый аромат цветов, и Чонгуку потребовалось несколько секунд, чтобы заметить бесчисленное количество букетов в комнате. Полностью белые, только лилии, такая траурная атмосфера в помещении.
— Хэй, — через какое-то время мягко сказал Чонгук. — Привет, Сокджин, это я, Чонгук. И Хосок. Ты же помнишь Хосока, да?
Нет ответа; Сокджин даже похоже не двигался, когда вдохнул и выдохнул.
Чонгук глянул на Хосока, и тот тихо выдержал его взгляд, глазами выражая, мол, это твой друг, ты знаешь, что надо делать. Тогда Хосок пересёк комнату, чтобы сесть на диван. Чонгук проследил за ним взглядом, а потом снова посмотрел на Сокджина.
— Я сяду радом с тобой, хорошо? — Он сделал несколько шагов вперёд и мягко опустился на кровать. Матрас был таким мягким, что он почувствовал, как утопает в нём, и был поражён мыслью: «Юнги тоже надо попробовать посидеть тут», но он быстро избавился от неё. Чонгук заколебался, но потом положил руку другу на плечо. Ткань белой рубашки была мягкой у его ладони. — Ты хорошо сегодня выглядишь.
— Нет, это не так, — мягким шёпотом сказал Сокджин. — Я не выгляжу хорошо, мне в принципе не хорошо.
— Ну, ты выглядишь хорошо для меня, — повторил Чонгук. — Видимо, у красивых людей есть свои привилегии. — Сокджин немного повернул голову, чтобы посмотреть на него, и тот выдержал его взгляд.
Сокджин плохо справлялся, по-другому никак не сказать. Его друг просто разбился после смерти Юнги и потерял способность функционировать. Чонгук раньше думал, что это странно, просто взять и в один день перестать работать, но позже понял. Теперь он понимает, насколько много Юнги значил для него. Чонгук слышал истории, когда пожилые любовники умирали спустя несколько лет, а иногда и месяцев, после смерти одного из них, потому что теряли часть себя и просто исчезали. Он думал, что это всё просто ерунда, но потом он увидел, как Сокджин перешёл от полностью функционирующего взрослого человека до тех нервных остатков, которым даже нельзя было иметь острых объектов рядом всего за несколько недель. Он быстро понял, что горе и разбитое сердце — разные для разных людей, а такой милый человек, как Сокджин, казалось, не мог справиться с сокрушающей реальностью и весом смерти.
Но, несмотря на всё лечение и кучу врачей, Сокджин всё ещё был так красив для него, и он знал, что и для Юнги тоже.
— Странно видеть тебя в костюме, — медленно и тихо сказал Сокджин. Лекарства, на которых он сейчас, казалось, сильно его смягчили. — Ты теперь похож на взрослого, на настоящего взрослого, а не на ребёнка, который нарядился и играет.
— Ну, мне теперь двадцать. Нужно же когда-то начинать быть похожим на взрослого, да?
— Ты раньше одалживал галстуки и носил кроссовки, — сказал Сокджин и тихонько рассмеялся. — А теперь ты гангстер.
— Гангстер? Мне больше нравится термин бизнесмен, — пошутил Чонгук и потянулся, чтобы взять Сокджина за руку. Он взял её и крепко держал между своими ладонями, мягко поглаживая большим пальцем по чужим костяшкам. У него были бледные руки, на них не было шрамов, татуировок, у старшего были честные руки, совсем не как у него.
— Он раньше говорил так, — спокойно сказал Сокджин. — Он раньше говорил, что управляет настоящим бизнесом, как банкир, но менее бесчестный. — Хосок с дивана рассмеялся, и Чонгук был рад, что тот заполнил тишину. Ему было сложно смеяться, когда тема заходила о Юнги. — Ты же не бесчестный, Чонгук?
— Нет, — ответил он, не мешкая ни на секунду. — Я совсем не бесчестный. — Это была ложь, но Сокджин всегда говорил ему, что ложь во благо всегда идёт на пользу. Одного взгляда достаточно, чтобы его друг увидел правду, ведь даже его улыбка была бесчестной.
— Хорошо, ты же знаешь, что ему этого не хотелось бы.
Чонгук переместил взгляд на комод рядом с кроватью, видя рамку для фотографий на ней, которая стояла так, чтобы Сокджин, видимо, видел её с кровати. Там был снимок Сокджина и Юнги, который ни один из них не показывал Чонгуку. Юнги был слева, Сокджин справа, и, судя по углу и позе, камеру или телефон держал именно Сокджин. Это было несколько лет назад, и если попробовать угадать, то Чонгук предположил бы, что лет пять назад. Сокджин не очень отличался от того, как выглядел сейчас, хотя ему было около девятнадцати на фотографии, он уже был почти взрослым, но Юнги выглядел по-странному моложе, намного моложе, чем на любых фотографиях, которые были у Чонгука. Вероятно, потому что он ярко улыбался на фотографии, а солнечный свет заставлял их почти сверкать.
Чонгуку почти стало плохо из-за фотографии. Он чувствовал, будто смотрит на что-то невероятно интимное и особенное для друга, и это было неправильно.
— Когда ты снова произнесёшь его имя? — спросил Чонгук, когда отвёл глаза от фотографии и вместо этого посмотрел в окно.
— Я не должен произносить его имя, — ответил Сокджин.
В комнате стало тихо, и спустя приблизительно минуту молчания Чонгук посмотрел через плечо на Хосока. Его друг пристально смотрел на него мгновение, а потом опустил взгляд к босым ногам. Чонгук мог сказать, что тот не собирался принимать в этом участия, и ему не нужно было. Сокджин не был его другом, поэтому не нужно было вмешивать его в такие личные проблемы. Но Чонгук знал Хосока, знал его так близко, что он понимал, что тот думает, даже если тот и не озвучивает этого. Его друг тихо говорил ему, что, может, Сокджину стоит поговорить о Юнги и назвать его по имени, что этот отказ от этого совсем ему не помогал. Это был хороший аргумент, но Чонгук не мог отделаться от чувства, что упоминание имени Юнги что-то вызовет.
Откуда-то в доме раздался приглушённый звук чужих голосов, сердитых криков, и один из голосов был мужским. Чонгук подумал, что у некоторых членов семьи Ким явно есть разногласия и темой этого явно были они. Но пока Сокджина не трогали, Чонгуку было всё равно; эта семья могла поубивать друг друга, и он не проронил бы и слезинки, он бы громко смеялся.
— Мы снова начнём их искать, Сокджин, — сказал Чонгук, в итоге нарушая тишину. — Мы найдём их обоих. Мы не сдадимся.
— У тебя всегда была ужасная привычка гнаться за чем-то, Чонгук, — мягко сказал Сокджин. — За тем, чего у тебя быть и не должно.
— У меня так же есть и ужасная привычка игнорировать хорошие советы, — заметил Чонгук и увидел, как старший немного приподнял уголки губ в улыбке, в той улыбке, которая всё ещё была так красива.
— Чонгук… что ты будешь делать, когда найдёшь их? — спросил Сокджин, неосознанно сжимая пальцы вокруг чужой руки.
— Я не уверен, — соврал он. — Как ты думаешь, что мне стоит сделать?
— Простить их, — сказал Сокджин чуть громче, чем шёпотом. — Я думаю, что тебе стоит простить их.
Они ушли из спальни совсем скоро после этого разговора, потому что Сокджин устал и сказал, что не очень хорошо себя чувствует. Чонгук не был удивлён, это была годовщина смерти Юнги, и он тоже плохо себя чувствовал. Идея встретиться именно сегодня была так себе, но они весь день были в Тэгу и съездить чуть ниже в Пусан имело смысл, потому что они были близко. Чонгук пообещал, что скоро снова навестит его, может быть, даже намного раньше, чем через три месяца, и, возможно, они уедут из особняка, чтобы не сидеть запертыми в его комнате. Сокджин сказал, что ему это понравится, и Чонгуку нравилось думать, что он сказал правду.
— Домой на Чёджу-до, — сказал Хосок, завязывая шнурки. — Ну, на некоторое время, по крайней мере…
— Что? Уже хочешь на пенсию? — пошутил Чонгук, наблюдая за тем, как тот начинает завязывать шнурки на втором ботинке. Его друг закатил глаза, но на лице была мягкая улыбка. Потом он встал и потянул дверь, открывая её для него.
— Знаешь, из-за Сокджина я задумался, — сказал Хосок, когда они вышли из дома на порог особняка Кимов, — о чём я даже никогда не думал.
— Да?
— Да, что именно мы будем делать, если поймаем их, а?
Чонгук медленно осмотрел сад перед домом, раздумывая. Конечно он много раз задумывался об этом в прошлом, тогда, когда изо всех сил старался уснуть, он кучу времени провёл, выглядывая в стеклянный потолок в их доме на Чёджу-до. Он думал обо всём возможном, но всегда в итоге возвращался к одному и тому же ответу.
— Ты уже знаешь, что мы сделаем, — ответил Чонгук, поправляя пиджак, приглаживая отвороты и застёгивая манжеты. — Мы их убьём.