8
Хосок сидит на диване в полумраке, сложив ладони в замок, локти уперев в согнутые колени.
Омеги нет третий час, ни на бесконечные звонки, ни на сообщения он не отвечает. Даже не читает.
До, он снова проебался по полной. Да, ему снова сорвало крышу от ревности, безумной любви и дикого страха потерять этого омегу. Снова эта адская смесь, которой уступает даже коктейль молотого, потихоньку разрушает его.
Дверь негромко хлопает, оповещая, что теперь в квартире он не один. Хосок подрывается, направляясь в коридор, где опираясь плечом на стену разувается Тэхён, опустив голову.
Кажется, волосы альфы точно задела белая-белая проседь: рубашка порвана, волосы взъерошены, и, наверное, он никогда не узнает, что это ветер, охотно задувающий в приоткрытое окно, когда они мчались по чистой трассе.
— Т-тэх…
— Нет, не говори ничего, — омега поднимает ладонь перед собой, показывая, что слушать он ничего не будет.
— Нет, чёрт возьми, ты сейчас же объяснишься.
Тэхён жутко устал, с самого утра ничего больше не поев. Он проходит мимо Хосока, тут же чувствуя больно сжимающую хватку на запястье. Точно сейчас раскрошит его тонкую кость.
— А от тебя снова несёт им, а, — альфа улыбается, несмотря на боль в глазах. — Солнышко, что тебе, блять, не хватает?
— Мне больно, — тихо говорит Ким, даже не поменявшись в лице, пытаясь дёрнуться.
— Нет, Тэхён-а, это мне больно. Что ты делаешь со мной?
Омега чувствует, как пальцы ослабили хватку, и слишком резко вырывает свою руку из плена, пальцами второй руки окольцовывая пострадавшее запястье, потирая.
— Ты сам причиняешь себе боль своими лживыми догадками. Я тебе ни разу не давал повода усомниться в себе. Ни разу, Хосок. — Тэхён отворачивается, лениво расстёгивая остальные пуговицы на шёлковой рубашке, распуская края, открывшие вид на грудь и плоский живот. — И сегодня у нас с ним тоже ничего не было. И не будет, Хосок.
Талию обвивают руки, альфа грудью прижимается к тэхёновой спине, кладя подбородок на плечо.
И только омега хочет ответить лживое и заученное «я тоже тебя люблю», от которого язык присыхает к нёбу, в горле будто комок бумаги, раздражающий стенки глотки, на заезженное хосоково «я, блять, тебя люблю», как его телефон издаёт громкий звук входящего сообщения.
— Сука, Чон…
СКРИНЫ
***
Чонгук с трудом разлепляет глаза, болезненно выстанывая, когда дневной свет ударил в глаза, отдаваясь дикой болью в затылке. Он так и лежит в одежде на нерасправленной кровати: туловище по поясницу находится на постели, ноги свешены и упираются в пол.
На принесённом с кухни металлическом табурете с тёмно-серой мягкой обивкой сидит Чимин, сложив руки на груди, облокотившись затылком и спиной о стену, ранее задремав.
— Что было? — хрипло спрашивает Чонгук, потирая лицо ладонями. Желудок от голода неприятно сосёт. Тянет вырвать, но нечем кроме желчи порадовать белого друга.
— Это я должен у тебя спросить, пиздец, — Чимин подаётся вперёд, вставая. — Как можно было так, — акцентирует последнее слово, — нажраться?
— Да блять, не ори, — раздражительно шикает Чонгук, вцепившись в волосы, с силой оттягивая их у корней, точно намереваясь выдрать. — Я не помню нихуя.
— Ещё бы ты помнил что-то, — хмыкает Пак, куда-то уходя.
Чон не соображает толком ничего до того момента, пока альфа не пропихивает таблетку аспирина ему в рот, насильно вливая целый стакан воды.
Голова кружится с открытыми глазами, закроет — в голове начинает гудеть и мутит ещё больше. Чимин стоит рядом с кроватью, смотрит с высока на сжавшегося на кровати друга, подавляя желание приложить чистый белый листок к его лицу, дабы сравнить, кто же уступит в белизне. Хотя и без того понятно кто сейчас тут бледная поганка.
— Бля, Чимин-а, сделай хоть что-нибудь, — воет Чонгук. — Я подарю тебе счёт в банке с миллионами. Будешь как Дональд Дак плавать в золотых монетах и слитках.
— Уже шутишь, полудурок, значит не помрёшь, — Чимин оглядывается в поисках своей светлой джинсовки. — Я пойду, итак отпросился, чтоб тебя покараулить. Я на связи, пересечёмся.
Если бы альфа имел возможность — потянул бы руки к нему, хватаясь как за последний свет в своей жизни.
Он не знает, сколько корчится, желая лучше сдохнуть. Входная дверь негромко хлопает, и ему кажется, что в Паке сохранилась капля, маленькая такая капелька человечности, и он его не бросит страдать от дьявольского отходняка в одиночестве.
А Тэхён… Тэхён только сейчас, когда металлическая дверь за спиной захлопнулась, спросил у себя: какого чёрта он здесь забыл?
В пакете брякают стеклянные бутылки минералки, которые ставит в высокий холодильник, зачем-то подмечая для себя, что у Чонгука и поесть то нечего. Мышь, конечно, не повесилась — не на чем. Верёвка и та оказалась деликатесом.
Словно на немой зов идёт вглубь квартиры, оказываясь перед спальней с двумя огромными панорамными окнами в пол.
Сердце сжалось, в нём проснулись словно материнские чувства от свернувшегося в комочек альфы, которого, вероятно, лихорадило болезненным ознобом.
Ноги сами ведут ближе к широкой кровати, на которой можно раскинуться хоть звёздочкой, хоть поперёк.
Чонгук млеет. Вероятно, Бог существует, раз послал ему галлюцинации и такой правдивый древесный запах, окутывающий его своей мягкостью и теплом, заставляя отвлечься хотя-бы на мгновение от десятого круга Ада.
