Проклятие

Каждый вечер Юнги ждет Чонгука. Судя по его рукам, у Чонгука к нему чувства только зарождаются, а сам омега в него, кажется, уже по уши влюблен. Юнги решает, что пока проклятие не снято, он сильно за свою влюбленность переживать не будет, ведь не влюбись в него Чонгук окончательно, и не начни они нормальную совместную жизни, альфе ничего угрожать не будет. Днем Юнги вместе с садовником ухаживает за садом, который и так был красивым, а с момента как он поселился в особняке, цветет и благоухает. Отношение прислуги к Юнги потеплело, его зовут по имени, не выходят из комнаты как раньше, когда он заходит, а вчера даже позвали на кухню праздновать день рождения шофера. Юнги печет пироги, готовит отвары от простуды новым знакомым и чувствует себя намного комфортнее, чем в первые дни пребывания в особняке. Вечерами он сидит с книгами в гостиной и ждет Чонгука, для которого в течение дня выбирает самые интересные сказания. Альфа приходит каждый день. Он не всегда ужинает, но обязательно сидит с омегой в гостиной, слушает его пение, рассказывает, куда ездил. Сегодня, как только Чонгук переступает порог, он подходит к Юнги и вручает ему небольшую коробочку.

— Что это? — растерянно смотрит на него омега, который дома больше маску не носит, а руки прикрывать необходимость отпала.

— Семена изумрудной розы, — садится рядом Чонгук.

— Но ведь она исчезла! — в шоке смотрит на него Юнги.

— Нет, она растет под землей, — улыбается Чонгук. — Я знаю, что ты любишь цветы, а они тебя. У меня есть здесь условия посадить их, под садом есть и подземный, я его подготовил, когда только отстроил особняк, но ничего с моей родины там еще не сажали. Я уверен, они обязательно поднимут головы, потому что все, к чему ты прикасаешься, цветет.

— Когда она расцветет, не нужны будут фонари, — улыбается омега, прижимая к груди коробочку. — Отец рассказывал, что даже один цветок способен освещать большую площадь. Никогда не видел их вживую, но не забуду, как в фильмах изумрудный свет горел на ваших полях внизу. Зачем ты подарил мне то, чего нет ни у кого на поверхности?

— Тебя не интересуют камни, одежда, ничего из того, что хотели бы многие, и я подумал, что сделаю тебе приятное, подарив цветы, пусть тебе и придется самому их выращивать, — смеется альфа.

— Спасибо, — робко говорит Юнги и сразу бежит за книгами про цветы.

В конце недели Чонгук заезжает домой днем и, выпив с омегой кофе, идет с ним в сад. Они спускаются в подземелье, которое представляет собой небольшую комнату, где поддерживается определенная температура воздуха, и Юнги показывает, где он посадил цветы. Вечером Чонгук домой не возвращается, и Юнги, решив, что у него много дел, пораньше ложится.

<b><center>***</center></b>
Утром в понедельник Юнги узнает от прислуги, что у Чонгука день рождения. Он не понимает, почему альфа ему вчера об этом не сказал, но сразу оккупирует кухню и начинает печь торт со свежей клубникой. Юнги скептически осматривает свое творение, которое на вид вышло не совсем, как хотелось бы, но точно вкусное, и убирает его в холодильник. Ко времени, когда обычно приходит Чонгук, он ставит торт со свечой на стол в гостиной и, усевшись напротив с зажигалкой в руке, ждет альфу. Время идет, уже давно стемнело, но Чонгука нет. Обычно он приходил к восьми, сейчас часы уже показывают десять, а ворота все так же остаются закрытыми. Юнги не теряет настрой, продолжает улыбаться прислуге, с сочувствием смотрящей на него, и ждет. Он прогуливается по гостиной, бегом идет на кухню за водой, боясь пропустить приезд Чонгука, но одиннадцать ночи, через час день рождения закончится, а альфы все нет.

— На его дни рождения господин Хосок обычно закатывает вечеринки, он празднует с семьей, не жди, — аккуратно говорит в сотый раз протирающий десертные вилки помощник повара.

— Даже если бы он предложил, я бы не пошел, он знает это, так что мне не нужно обижаться, — вкладывает в улыбку все силы Юнги.

— Но ты обижаешься.

Омега кивает.

Он обижается так сильно, что готов позорно разреветься. День рождения самый важный праздник, и то, что Чонгук не захотел провести его с ним, возвращает Юнги в реальность, в которой нет места чему-то большему, чем обычное общение. Юнги сам придумал отношения, сам в них поверил, сутками представлял их вдвоем как пару, а сейчас смотрит на пустой стул напротив, чувствует, как жжет под веками, и на языке собирается горький привкус разочарования. Альфе он симпатичен, это однозначно, иначе бы проклятие не начало спадать, но одной симпатии Юнги мало, и пусть он боится в этом признаться, он знает, что отношение Чонгука к нему важно не только из-за проклятия. В комнате тихо, прислуга ушла к себе, Юнги с разбитой улыбкой следит за часами на стене, стрелка на которых ползёт к двенадцати.

— А на что я собственно рассчитывал, — промаргивается омега, чувствуя во рту солоноватый вкус, и тянется за вилкой. Он подтаскивает торт к себе и, не нарезая его, начинает есть, не чувствует вкуса из-за обжигающих горло слез. Юнги настолько ушел в свои мысли, что не замечает, как открывается входная дверь, как Чонгук снимает пиджак, и видит его, только когда тот подходит к столу. Юнги вновь возвращает внимание торту и продолжает глотать пропитанное сиропом тесто. Чонгук ничего не говорит, выдвигает стул, берет вторую вилку и, подтащив торт на середину стола, тоже ест. Они так и сидят в полуосвещенной комнате, поедая торт без единого слова. Чонгук знает, что Юнги ждал, видит это по торту, который намного вкуснее всего, что он пробовал сегодня в ресторане с семьей, и знает, что должен извиниться. В то же время его гордость и продолжающееся самоубеждение, что чувства к омеге, заставившего его пойти на брак, неправильные, не позволяют открыть рот. Чонгук весь день боролся с желанием провести этот день с омегой, но сердце сдалось разуму, а сейчас он сидит с ним в огромной гостиной и не может получить от него даже взгляда.

— С днем рождения, — откладывает вилку Юнги и, встав на ноги, поспешно покидает комнату. Чонгук поднимается за ним минут через двадцать, замирает у его двери, прислонившись к ней лбом, сжимает ручку, но не поворачивает. Впервые в жизни главный темный эльф чувствует себя виноватым и не находит в себе решительности попросить прощения.

<b><center>***</center></b>

Следующим утром Юнги узнает, что Чонгук стал дядей. Новость одним махом стирает вчерашнюю ночь, когда омега почти не сомкнул глаз. Юнги с утра светится от счастья, будто бы не он провел час в ванной, оплакивая их несуществующие отношения с Чонгуком.
Он просит прислугу купить ему коробочку и, упаковав браслет, который сделал сам, ждет альфу.

— Поздравляю! — восклицает омега, стоит Чонгуку переступить порог.

— Спасибо, — мягко улыбается ему альфа, который удивлен, что после вчерашнего Юнги на него не обижается, и пусть опухшие глаза парня выдают, что ночь была бесонной не только для Чонгука, улыбка у омеги самая искренняя.

— Можешь передать Тэхену подарок от меня? — несмело спрашивает Юнги и протягивает ему коробочку.

— Подарок твой, ты и передавай, — проходит в комнату Чонгук. — Посмотришь как раз на омежку, нового члена семьи.

— Но я же его не увижу, — грустнеет Юнги.

— Я тебя отвезу, — поворачивается к нему альфа, — ах да, ты же трусишка.

— Чонгук, — обиженно тянет парень.

— Поехали, хватит бояться, — идет к нему Чон, — Тэхен дома, поверь мне, он, может, и грозный на вид, но мой брат бы не полюбил эльфа с черной душой.

— Хорошо, — смелеет омега, думая, что дома у Тэхена ему не будет так страшно. Положив коробочку на столик, он бежит наверх одеваться.

О том, что это была плохая идея, Юнги понимает, когда видит заполнившие двор особняка Хосока автомобили. Бежать и прятаться — поздно. Он не хочет казаться Чонгуку трусом, и раз уж пришел, он передаст свой подарок и уйдет. Юнги кутается в свободный кардиган и, подняв на лицо медицинскую маску, идет за Чонгуком в дом. Все почтительно здороваются с альфой, и пусть Юнги не поднимает глаз, он чувствует пробирающиеся под кожу взгляды. Тэхен сидит в гостиной, окруженный еще несколькими разодетыми омегами, Есан ходит по комнате со свертком в руках, который у него пытается отобрать Хосок. Юнги здоровается с омегами, игнорирует холодный взгляд Есана и, подойдя к Тэхену, протягивает ему коробочку.

— Это подарок малышу от меня, — бурчит смущающийся под взглядами всех находящихся в комнате Юнги.

— Спасибо, не нужно было утруждаться, — мягко улыбается ему Тэхен и, взяв коробочку, раскрывает ее. — Какой красивый браслетик, — достает нанизанные на толстую нить вырезанные из дерева бусинки. — Аэолиану он понравится.

— Что за кружок самодеятельности, — кривит рот остановившийся рядом с ними незнакомый Юнги омега.

— Иногда все же лучше купить, — вторит ему другой, а Юнги, который привык к издевкам, не реагирует и рад, что Чонгук стоит с братом подальше и не слышит.

— Что на них написано? — игнорирует остальных Тэхен.

— Это оберег, — объясняет Юнги. — Браслет наделен энергией и будет беречь малыша от злобных душ и нечисти. Омега с грустью думает, что был бы у него в детстве такой браслет, то может его бы не коснулось проклятие колдуна.

— Что за бред, — фыркает первый омега.

— Так, — громко заявляет Тэхен, и Юнги, который видит искры ярости в лиловых глазах, моментально отшатывается. — Что вы, блять, делаете в моем доме? — поднимается на ноги омега, привлекая всеобщее внимание. — Папа, прости за мат, — смотрит на Есана, а тот пожимает плечами.

— А мне материться при ребенке запрещает, — жалуется злому от слов омег брату Хосок.

— Пошли вон отсюда! — толкает в грудь одного из гостей Тэхен.

— Но мы друзья, — заикается омега, — а эта дешевка, посмотри на него, он околдовал главу, он позорит темных эльфов, а теперь притащился к тебе с каким-то уродливым браслетом.

— Мне даром такие друзья не нужны! — подзывает охрану Тэхен. — Выведите их, пусть научатся уважать других!

— Бестия, — улыбается довольный Хосок.

— Оберег, значит, — как ни в чем не бывало вновь обращается к Юнги Тэхен. — Честно, это лучшее, что можно было подарить моему малышу. Его безопасность — моя главная цель. Спасибо тебе, — обнимает омегу. Юнги улыбается ему и, извинившись, торопится на выход, но его ловит Есан.

— Все еще не хочешь рассказать мне, что же все-таки тебе нужно от моего сына, ведь деньги и слава тебе явно не нужны, — пристально смотрит на него старший.

— Ничего не нужно, — обходит его Юнги и выходит за дверь. Чонгук срывается за ним.

В машине Юнги молчит, прислоняется головой к стеклу, смотрит на улицу, но ничего не видит. Он настолько поглощён своими мыслями, что пропускает вопросы Чонгука, продолжает наблюдать за смазанной картиной за стеклом и все пытается понять, что же он делает. Вроде бы работает, вроде у Чонгука есть чувства, ведь как иначе объяснить, что его уродство отступает, все складывается так, как он хотел, но чувство тревоги его ни на секунду не покидает. Юнги знает, где оно берет начало, и не может перестать переживать за альфу, жизнью которого сам же рискует. Сегодня за Юнги впервые заступились, выставили из дома не его, а тех, кто его обижал, но омега, который в особняке Тэхена из объятий не выпускал, даже радоваться не может. Все мысли заняты только одним человеком, который сейчас сидит рядом и крутит руль. Юнги в тесном салоне автомобиля четко осознает, что ему комфортно находиться так близко от того, кто до его приезда в город пугал одним только именем. Для Юнги уже давно нет грозного главы темных эльфов, который рубит врагов налево и направо, и у которого, по словам колдуна, отсутствует сердце. Для него есть Чон Чонгук, который любит свою семью и ратует за будущее своего народа. Машина резко останавливается, и вынырнувший из дум Юнги понимает, что они не дома.

— Почему мы остановились? — смотрит на Чонгука омега.

— Ты же не будешь сильно переживать из-за слов? — поворачивается к нему Чонгук. — Те, кто из себя ничего не представляет, только и умеют, что пытаются ранить словами, лишь бы не позволять другим видеть их ущербность.

— Знаю, но все равно обидно.

— Юнги, — берет его руку в свою Чонгук, и омега не отбирает. — Ты странный омега, ты комок комплексов, но ты не плохой, ты не злой, не завистливый, не подлый. Я все это время пытаюсь тебя разгадать и, уже устав, понял, что не надо, в этом твоя прелесть — ты загадка, но такая манящая.

— Ты совсем другой, не таким я тебя представлял, — еле заметно улыбается Юнги.

— Мне тоже обидеться? — усмехается Чонгук.

— Нет, просто самый темный эльф не такой уж и темный.

— Зачем мне дома показывать себя таким, каким меня видят враги? — выгибает бровь альфа. — Поверь мне, тебе это не понравится.

Юнги молча смотрит ему в глаза, не понимает, как он вот так спокойно держит его за руку, находится так близко, еще и успокаивает, хотя и не должен. Омега привык, что от него или бегут, или изначально к нему не подходят, поэтому близость Чонгука никак принять не может.

— Ты точно в порядке? — отрывает его от мыслей альфа, и Юнги кивает.

— Значит, поехали домой. Я оставлю тебя, мне нужно в соседний город, вернусь завтра.

— Хорошо.

Спустя пятнадцать минут автомобиль паркуется во дворе особняка, и Юнги уже тянется к дверце, как Чонгук, схватив его за руку, жестом просит задержаться.

— Посмотри на меня, — обхватывает ладонями его лицо альфа, не дает увернуться. — Посмотри на свое отражение в моих глазах.

— Чонгук, — пытается убрать его руки с лица Юнги, который готов сквозь землю провалиться. Омега злится, что, сев в машину, снял маску, умирает от стыда, что Чонгук так близко и смотрит прямо на его уродливое, вызывающее отвращение лицо. Только не жалость, пусть альфа не делает это от жалости, не пытается облегчить его состояние после инцидента у Тэхена, иначе Юнги не справится. Он привык уже и перенесет еще тысячу оскорблений, но жалость со стороны Чонгука разобьет его сердце, и Юнги не оправится.

— Это не жалость, не сочувствие, не прячь глаза, — будто бы читает его мысли альфа. — С чего мне жалеть того, кто заставил на себе жениться? Просто посмотри, и ты поймешь, что тебе не нужно прятаться. Юнги, ты красивый как внутри, так и снаружи, если ты не веришь себе, то попробуй поверить мне. Хотя я тебе покажу, — резко нагибается и, не дав омеге опомниться, касается его губ своими.

Юнги каменеет, но не отодвигается. Он прикрывает веки, медленно поднимает свои руки и накрывает ладонями его пальцы на своем лице. Он не отвечает, он и целоваться не умеет, но он чувствует мягкие прикосновения, словно альфа просит разрешения, и разрешает. Чонгук целует без напора, не делает резких движений, а Юнги расслабляется в его руках. Альфа его касается, поглаживает по спине, и омега забывает, кто он, откуда, с чем борется. Никто Юнги не оскорбит, не унизит, не доведет до слез и не заставит запереть себя в четырех стенах, ничье злое слово сквозь эти объятия не просочится. Юнги так спокойно, так хорошо, будто бы так и должно было быть, будто бы темный эльф всегда и был тем, кто защитит его ото всех и даже от самого себя. Он забывает про проклятие, про то, что уродлив, прямо сейчас этот поцелуй доказывает, что он красивый, желанный, а самое главное, он абсолютно нормальный. Ему кажется, что от распирающих его чувств сердце сейчас вылезет из груди. Чонгук впервые не хочет прекращать поцелуй, не хочет выпускать его из рук и даже посадил бы его на колени, лишь бы он был ближе, лишь бы не отпускать и насладиться сладостью его губ, но с Юнги надо постоянно контролировать свои желания, не спугнуть его своим голодом, который в альфе только проснулся. Чонгук нехотя отрывается, чтобы дать омеге сделать передышку, а тот этим пользуется и, распахнув дверцу, со всех ног бежит в дом. Альфа с улыбкой смотрит ему вслед, не догоняет, не хочет еще больше его смущать и уезжает.

Юнги вбегает в спальню, запирает за собой дверь и, прислонившись к ней, пытается надышаться. У Юнги внутри все бурлит, от вспыхнувшего огня под грудиной сердце заходится, он задыхается от коктейля чувств, вызванных поцелуем, поглаживает свои губы, которые все еще горят, и убеждается, что это был не сон. Чонгук его поцеловал, а Юнги чуть не умер. То, что в нем родилось к альфе, ослепляющей вспышкой разраслось в голове и лопнуло, окрашивая мир вокруг в цветной. Это был не просто первый поцелуй Юнги, это была печать на бумаге, где золотыми буквами выведено, что омега отдал сердце именно этому альфе. У него до сих пор дрожат конечности, а от эйфории кружится голова. Юнги настолько счастлив, что не может стереть глупую улыбку с лица, но она внезапно сама меркнет, стоит омеге поднять руки к лицу и на секунду задуматься.

Юнги выбегает из комнаты, толкает дверь соседней спальни и, оказавшись внутри, несмело подходит к огромному зеркалу на трюмо. Он не осмеливается сразу поднять взгляд, продолжает смотреть на отражение своих рук в зеркале, долго собирается с силами. То, что он увидит в этом зеркале, может полностью изменить его жизнь, но омега тянет время, потому что, кажется, он к этим изменениям уже не готов. «Красивый» — раздается в голове голосом Чонгука, и Юнги, выдохнув, наконец-то поднимает глаза. Он приближается, буквально липнет к зеркалу, не верит. Омега касается подушечками пальцев лица, обводит подбородок, делает шаг назад и усиленно трет глаза. Отражение в зеркале не меняется. У Юнги маленький вздернутый носик, лисий разрез глаз, белая ровная кожа, на которой кроме нескольких следов от акне ничего нет. Он прикрывает ладонями рот, стараясь не кричать от счастья, не отлипает от зеркала и продолжает рассматривать себя. Он красивый, и впервые в жизни омега может сказать это себе. Юнги никогда ни от кого не слышал в свой адрес этого слова кроме отца, но верить родителю в таких вопросах сложно. «Он ведь отец, для него я буду красивым даже с лицом гоблина», — вечно думал Юнги, а стоило все еще чужому для него альфе назвать его красивым, как он сразу поверил и даже про себя это слово повторил. Поверил так же, как и верил каждому «урод» со стороны.

Радость Юнги длится не долго. Воодушевление покидает его так же резко, как и пришло, омега не в состоянии устоять на ногах от обрушившейся на него правды, прислоняется к стене. Он влюблен в него, и осознание мгновенно уничтожает счастье, из которого соткан омега, заменяет его горечью скорой потери. Юнги не может сконцентрироваться, привести в порядок мысли и решить, что делать дальше. Он бежит к себе и, распахнув шкафчик, второпях пихает в чемоданчик свои вещи, все еще не до конца соображая, что творит, но точно знает, что ни одна любовь в мире не стоит того, чтобы любимый погиб. Юнги в этом вопросе слова колдуна проверять не будет. Он знает, что ужасно поступает с альфой, и ненавидит себя за то, что когда-то переступил порог этого особняка в поисках того, что оказалось ему и не нужно. Он рискнул, ожидая провала, а в итоге получил то, что хотел, и поставил под угрозу жизнь дорогого ему эльфа. Юнги уйдет, оборвет пока толком не сформировавшуюся связь, спрячется под землей, на небе, не важно, оставит между ними леса, города, моря. Чонгук должен жить. Любить его Юнги сможет и со стороны.

Он с третьей попытки закрывает неподдающуюся дрожащим пальцам крышку, не замечает разбивающиеся о поверхность чемодана капли и все шепчет себе «так надо». Лучше бы он остался уродом, лучше бы так и жил в своем домике и не мечтал все вернуть, потому что выставленный судьбой счет — ему не оплатить. Как теперь ему успокаивать свое сердце, как объяснить ему, что им нельзя быть вместе, ведь оно не поймет, оно уже не понимает. Он достает свой блокнот, вырывает страницу и кое-как выводит на ней:

— Я это начал, я это и закончу. Я сообщу, куда прислать бумаги для развода. Наш брак был моей ошибкой. Прошу прощения.

Юнги поедет в деревню, продаст дом, попрощается с отцом и покинет страну. Жить в одном городе с ним выше сил омеги. Он утирает рукавом слезы и, волоча за собой чемоданчик, спускается вниз. Прислуга что-то спрашивает, он отмахивается, толкает дверь и сталкивается с собирающимся в дом Есаном.

— Куда собрался? — нахмурившись, смотрит на заплаканное лицо старший.

— Я ухожу. Я ведь вам говорил, что время придет, — пытается его обойти Юнги. — И вы уже здоровы, во мне не нуждаетесь.

— Дело не во мне, — не пропускает его Есан. — Он даже объяснений не заслужил?

— Нечего объяснять, не мешайте мне, пожалуйста, — оставляет его на лестнице Юнги.

«Ошибаешься, ты не можешь так поступить с моим сыном», — смотрит ему вслед Есан и заходит в дом. Омега просит себе кофе и, достав мобильный, набирает Чонгука.

<b><center>***</center></b>
Грязный пыльный дом встречает Юнги тишиной. Он проходит на крыльцо, оставляет чемоданчик у порога и падает на лестницу. Юнги уже связался с отцом, сказал ему, что вернулся к себе, и мужчина, закрыв магазинчик, направляется к сыну. Омега пока не особо представляет, как он будет жить дальше, но четко понимает, что должен уехать отсюда. Ему не нужно скрываться от Чонгука, которого он точно убедит в своем безразличии, а альфа слишком горд, чтобы пытаться вернуть того, кто его не любит. Юнги нужно быть от него максимально далеко, чтобы не сорваться в одну из ждущих его чудовищных ночей без любимого и не поехать в особняк, лишь бы мельком увидеть его. Чем ближе они будут находиться друг к другу, тем сложнее Юнги будет справляться со своими чувствами. Он продаст домик, проверит свои сбережения и попросит помощи у отца, чтобы начать новую жизнь вдали отсюда. Омега уверен, что такой расклад подойдет и Чонгуку, ведь говорят же «с глаз долой — из сердца вон». Уже через час омега кипятит чайник на маленькой кухне, а отец нарезает купленный по пути вишневый пирог.

— Ты ведь понимаешь, что он потребует объяснений? — следит за раскладывающим тарелочки на столе омегой мужчина.

— Понимаю, — тихо говорит Юнги, — но думаю, что настаивать не будет. Скажу ему, что ничего не чувствую, он поймет.

— Ты же сам говоришь, что он тебя полюбил! Я видел его, когда он искал тебя тогда, я прочитал в его глазах беспокойство, почему ты никак не примешь, что он и правда любит тебя? Ты разобьешь его сердце, — укоризненно качает головой старший.

— Любит, я знаю, иначе бы проклятие не прошло, — наливает чай Юнги, — но одной любви иногда недостаточно, отец. Я не позволю ей забрать моего любимого человека. Я люблю его больше, чем мое эгоистичное желание быть с ним.

— Никто его и не заберет, — грустно улыбается альфа. — Ты сам лишаешь себя счастья и не слушаешься никого. От кого ты бежишь сынок, от себя ведь не убежать?

— Прошу, не начинай, — устало просит омега. — Тебе было легко говорить, мол, живи как живешь, ты и так прекрасен, это люди злые, плевать на проклятие, а что, если я и правда плюну, а он погибнет? Ты можешь себе представить, что со мной будет?

Отец ничего не отвечает.

Юнги провожает мужчину до калитки, долго его обнимает. Отец, который очень не хочет отпускать сына в другую страну, скрепя сердце, обещает помочь ему с продажей дома. До вечера Юнги приводит в порядок дом, готовя его к приходу возможных покупателей, и делает себе бутерброд из продуктов, которые привез отец. Омега, который убедил себя, что вечно занятый Чонгук сразу же за ним не сорвется, тем более он в другом городе, все равно продолжает выбегать наружу на каждый шум и, поняв, что сегодня альфа не приедет, идет в душ. Высушив волосы, Юнги долго стоит обнаженным перед зеркалом, которое притащил из чулана, и рассматривает свою внешность.

«Я мечтал об этом моменте столько лет, я думал, что когда проклятие спадет, я буду безумно счастлив и наконец-то полюблю свою внешность, но как же я ошибался. Я ненавижу тебя, — выговаривает своему отражению. — Мне не нужна внешность, цена которой наши с ним разбитые сердце. Я был идиотом, и я раскаиваюсь. И я по-прежнему больше не буду смотреть в зеркало», — он накрывает зеркало полотенцем, натягивает на себя футболку и, нырнув под одеяло, сразу же засыпает.

Среди ночи Юнги просыпается из-за шума со двора и босоногим идет в коридор. За время жизни у Чонгука он и забыл, что после полуночи к нему заходят его лесные друзья. Омега достает из шкафа под мойкой миску и, прихватив ключи от небольшого амбара во дворе, где хранит корм, идет к двери. Стоит омеге открыть дверь и выйти, как его ослепляет свет падающих в глаза фар. Миска падает на крыльцо, а Юнги, развернувшись, бросается в дом, но он не успевает сделать и шаг, как его хватают сильные руки, и Чонгук, перекинув его через плечо, спускается к автомобилю.

— Пусти, — старается не кричать и не будить всю округу Юнги. — Пусти, мне надо одеться, — умирает от стыда парень, футболка которого задралась до груди и обнажает затянутую в боксеры попку на плече альфы.

— Ты всегда полуголым по двору разгуливаешь? — сажает его на теплый капот панамеры Чонгук и не позволяет с него спрыгнуть.

— Я думал, это мои друзья, — не оставляет попыток соскользнуть вниз омега, но Чонгук обхватывает пальцами его колени и, раздвинув ноги, становится между ними, заставляя Юнги теперь стараться отползти назад, к лобовому стеклу.

— Да успокойся ты, — хмурится альфа. — Я хочу поговорить, — достает из кармана записку. — Что это?

— Мое письмо, — опускает глаза Юнги.

— Почему ты сбежал? — смотрит на него альфа. — Что я сделал не так? Это из-за поцелуя? Я не буду тебя больше целовать. Мы будем разговаривать, разберем тараканов в твоей голове, только вернись домой!

— Я не могу, — снова дергается назад Юнги, не в силах концентрироваться, пока его ноги обвивают бедра альфы. — Я не хочу рассказывать, умоляю, давай подпишем бумаги, разойдемся, ты ведь не хотел этот брак.

— Но теперь я хочу! — рычит разъяренный Чонгук, который, услышав от папы, что омега ушел, чуть с ума не сошел. Чонгук оставил партнеров, не стал даже Хосоку ничего объяснять, сразу сорвался обратно в столицу искать своего супруга. Ему уже плевать, как и когда это началось, но сейчас он себя без Юнги не представляет и не хочет. Этот омега пробудил в нем чувства, о существовании которых альфа не подозревал, он вдохнул в него жизнь. Чонгук обожает его вздернутый носик, шепелявость, его лицо, руки, голос, его все. Он, даже когда искал, не смог найти то, что в Юнги ему не нравится. Нет такого, потому что Юнги будто бы создан вселенной специально для него. — Ты мой супруг, у нас наконец-то все налаживается, почему ты так поступаешь? — с силой дергает его на себя, блокирует конечности, не позволяет выбраться.

— Ты обещал, ты сказал, что отпустишь! — упирается руками в грудь нависшего над ним мужчины, ладони которого оставляют отпечатки на молочных бедрах. — Прошу тебя, Чонгук.

— Я уже то обещание выполнил один раз, — пытается успокоиться альфа, который давно решил, что домой без него не поедет. Чонгука разрывает от злости и обиды, а еще к этому добавляется приходящееся искрами по телу возбуждение, потому что омега слишком близко, альфа жжется об его обнаженную кожу, тянется, на грани потерять контроль, но все равно не отпускает. Юнги потрясающе красивый, он всегда был таким, а сейчас под серебристым светом луны, ласкающим его кожу, он похож на божество, которому надо падать в ноги и ни в коем случае не касаться, чтобы не умереть от переизбытка эмоций. А Чонгук касается, сжимает, поглаживает его бедра, острые коленки, пару раз даже облизывается, давя в себе дикое желание впиться в губы, сам себя пытает.

— Чонгук, ты верховный эльф, весь мир принадлежит тебе, и рядом с тобой должен быть омега, другой омега, тебе меня не удержать, — вырывает его из фантазий голос Юнги, и альфа, обхватив пальцами его подбородок, прислоняется лбом к его лбу и тихо спрашивает:

— Почему? За что ты так с нами?

Юнги прикрывает веки, лишь бы не смотреть в глаза, полные непонимания и боли, собирается с силами и молит всех эльфийских богов, чтобы Чонгук губами его не коснулся, потому что коснется, и он захлебнется от чувств.

— Уходи, — отодвигается омега и видит, как вспыхивает в лиловых глазах обида, которую мгновенно сменяет ярость. На миг над Чонгуком будто небо темнеет, резкий порыв ветра заставляет звенеть развешанные на заборе колокольчики, и поежившийся от холода Юнги спрыгивает с капота. Ему никто не мешает.

— Я еще вернусь, — даже не посмотрев на него, идет к дверце автомобиля альфа.

Юнги скрывается в доме и, отодвинув занавеску, следит за тем, как панамера покидает его двор. Чонгук выезжает на дорогу в город и, спустив стекла, давит на газ. В старые добрые времена пар можно было выпустить на поле боя, сегодня его заменили спортзалы, но они нужное облегчение не приносят. Чонгук сомневается, что его хоть что-то может успокоить, потому что вот так, не утруждаясь, его может довести только Мин Юнги, который боится, поглядывает со страхом, но все равно гнет свою линию. Чонгук ушел, потому что почувствовал, как злится, как на грани того, чтобы наговорить ему грубых слов и насильно затолкнуть его в машину и увезти. Он ему открылся, приехал, хотел поговорить, а омега ни в какую, даже слушать отказывается. Чонгук не хочет грубить и обижать того, кого любит, сейчас он уехал, но как успокоится, то снова вернется. Юнги ошибается, если думает, что Чонгук отпускает то, что ему дорого, поэтому альфа до того, как отправиться домой, сворачивает к лавке отца омеги.

Утром Юнги набирает отца, просит не тянуть разговор с маклерами, а сам, позавтракав, решает пойти в лес за цветами. Он больше не надевает маску и капюшон, а плащ, вчера свернув, убрал в чулан. Омега в голубых джинсах и белой футболке выходит на крыльцо, вдыхает полной грудью воздух, пахнущий травой, и, перепрыгнув через лестницу, идет в лес. Юнги надо поскорее со всем разобраться и покинуть страну, потому что Чонгук точно вернется. Вчера после отъезда альфы Юнги долго не мог уснуть, прокручивал в голове их короткий диалог, вспоминал его прикосновения, близость, и, крепче прижимая к себе подушку, запоминал. Больно будет обоим, Юнги в этом не сомневается, но то, что виновник этой боли он сам, делает его состояние невыносимым. Юнги бы все отдал, чтобы вернуться в прошлое и запретить себе даже думать о снятии проклятия, но это невозможно, и все, что ему остается, это прожить всю оставшуюся жизнь в ненависти к себе. Юнги полдня общается в лесу с друзьями, по которым соскучился, набирает в корзину цветы, которые высушит и потом приготовит из них настойку, и, выйдя из леса, по тропинке направляется в сторону дома. Юнги все еще на проселочной дороге, которая даже асфальтом не залита, когда видит медленно двигающийся в его сторону хорошо знакомый автомобиль. Он не останавливается, крепче сжимает в руке корзину, проходит мимо, а автомобиль рядом сбрасывает скорость. Омега уговаривает себя быть твердым, не сдаться его напору и повторяет себе слова колдуна про смерть любимого. Он слышит скрип колес позади, по поднявшейся пыли понимает, что альфа разворачивается, и немного прибавляет шаг, будто бы от автомобиля можно будет убежать. Автомобиль ползет рядом с ним, Юнги на него не смотрит, идет прямо, позволяет альфе любоваться им. А Чонгук любуется, омега впервые с их знакомства не в черном и не укутан, его волосы блестят под солнцем, он размахивает корзинкой, и альфа думает, что для его тонких запястий она слишком тяжелая.

— Юнги, садись в машину, — подъезжает вплотную Чонгук.

— Уезжай, — прибавляет шаг омега.

— Ну что ты за ребенок, — вздыхает Чонгук и резко крутит руль, блокируя омеге путь. Он не дает Юнги развернуться, выходит из автомобиля, и, схватив его за руку, притягивает к себе.

— Юнги, хватит убегать, — не отпускает его Чонгук, не позволяет вырваться. — Я хочу вернуть домой моего супруга.

— Пожалуйста, — оставляет попытки бежать омега. — Оставь меня, начни новую жизнь, ты ведь даже не романтик, это все пройдет...

— Я люблю тебя, — встряхивает его за плечи альфа, словно пытаясь привести в чувства. — Оказывается, это было так легко сказать, — выдыхает. — Я столько времени не понимал этого, потому что не был знаком с этим чувством, — не позволяет Юнги открыть рот. — Я правда был зол на омегу, заявившегося ко мне среди ночи и потребовавшего со мной брак. Я бесился из-за твоих замашек, попыток прятаться, из-за твоей непреклонности и отказа принять деньги, но наряду с этой злостью я замечал и другое. У тебя огромное сердце, тебя любит каждая травинка в моем саду и мой волк, когда ты забываешься и улыбаешься, все остальное меркнет, когда ты поешь, я чувствую себя ребенком, который не знает невзгод и еще не сталкивался с жестокостью мира, я не ел ничего вкуснее того пирога и торта, я без ума от твоего запаха, потому что ты пахнешь покрытым свежей травой полем весной. А еще я никогда не встречал никого красивее, потому что красив ты и здесь, — тычет пальцем в его грудь, — и внешне. Я люблю тебя, и я не хочу тебя отпускать.

Юнги нужно пару минут, чтобы осознать, что Чонгук сказал ему слова, о которых он и мечтать не мог, но вместо радости он чувствует только горечь, от которой слезятся глаза.

— Отпустишь, Чонгук, — убирает взгляд Юнги, пряча непрошенные слезы. — Потому что и я люблю тебя.

— Я не понимаю, — нервно улыбается альфа, обхватывает пальцами его подбородок, и корзина падает на землю. Чонгук смотрит на рассыпавшиеся под их ногами цветы, на омегу, губы которого дрожат, и тихо просит:

— Расскажи.

— На мне проклятие, — еле слышно говорит Юнги, все еще не находя сил смотреть ему в глаза. — Я был проклят стать уродом, тем, кто одним своим видом всех пугал. Я был усеян шрамами, бородавками, прятал свое страшное лицо. Только твоя любовь могла снять проклятие и сняла, но я тебя полюбить не должен был, — прикрывает веки, стараясь удержать рвущиеся наружу слезы. — Чонгук, если мы останемся вместе, ты погибнешь. Такова вторая часть проклятия. Я не буду с тобой, я вырву собственное сердце, но я уйду. Ты должен меня отпустить.

Альфа пару секунд молча смотрит на него, даже расслабляет руки, удерживающие омегу, но Юнги уже сам не дергается.

— Теперь я точно тебя не отпущу, — наконец-то улыбается Чонгук, вызывая недоумение у омеги. — Твой отец мне все рассказал, — откидывает голову назад, пытается собраться с мыслями. — Не было никакого проклятия, Юнги.

— Ты не понимаешь, — устало вздыхает омега и вновь пытается подвинуться, но оказывается впечатанным в альфу.

— Это ты не понимаешь, — поглаживает его лицо Чонгук. — Ты не менялся, не было бородавок, шрамов, язв, уродливого лица, ты пришел в мой дом таким же, как и сейчас. Тебя не проклинали, да и кто может наложить такое сильное проклятие, если я лично отлавливаю колдунов и за любое колдовство лишаю их сил.

— Что ты несешь? — задыхается от возмущения омега.

— Пойми уже, это все было в твоей голове, — всматривается в его глаза альфа. — Я верю, что ты столкнулся с колдуном, который наговорил тебе разную чушь, но проклятия не было. Тебя обзывали, назвали пару раз уродом, озвучили как проклятие, и ты поверил. Ты видишь в зеркале не того, какой ты есть, а того, каким тебя считают. Ты красивый, очень красивый, даже когда ты был в том дурацком плаще в первую ночь, я не мог оторвать взгляд от твоего лица, хотя ты усиленно его прятал. Но ты предпочитаешь верить всему плохому, что о тебе говорят, и не веришь мне. Поэтому я и просил смотреть в мои глаза. Там была истина.

— Неправда! То, что ты говоришь, ложь! — восклицает Юнги, лихорадочно бегая глазами по дороге. — Проклятие было, иначе как оно прошло.

— Нечему было проходить, — спокойно отвечает Чонгук. — Когда оно прошло? Когда я сказал, что ты красивый?

Юнги вспоминает ту ночь, когда сквозь сон впервые услышал от Чонгука «ты красивый», и утро, когда впервые начал понимать, что испытывает к нему чувства.

— Спроси отца, Хосока, и послушай, изменилась ли твоя внешность? Нет. Юнги, тебя называли уродом, чтобы обидеть, за то, что отказывались принимать твое странное поведение и тот ужасный плащ и маски. Я сам тебя обзывал только с этой целью, чтобы задеть, а ты принимал это дословно, потому что поверил в проклятие, поверил в чужие слова настолько, что даже реальность для тебя исказилась, — мягко продолжает Чонгук и смахивает слезу, повисшую на ресницах ошарашенного омеги.

— Я всю жизнь прожил, веря другим и не рискуя посмотреть на себя, — уже не пытается держаться Юнги, из глаз которого текут слезы, и альфа, притянув его к себе, обнимает. — Всю жизнь я только и слышал, что я урод и чучело, как не верить-то? — поднимает на него зареванное лицо. — Они все это говорили. И до проклятия обзывали меня эльфом-недоноском, страшилищем. А после слов колдуна оскорбления увеличились. В школе мне говорили, что я настолько страшный, что со мной никто не хочет дружить, а омега, который мне нравился, и с кем я ходил на занятия, и стал причиной моего ухода из школы. Он сказал другим, что общается со мной только потому, что я страшный, и на моем фоне он еще красивее. Как я должен был не верить? — плачет навзрыд, у Чонгука сердце сжимается, но он не останавливает его, позволяет выплакать обиду, которую носил в себе годами. — Я отличался от них, а все ведь должны выглядеть одинаково. У меня нет высокого роста, я слишком костлявый, кривое лицо, кривые пальцы — я слышал все это и верил, потому что я и правда отличался, и я был убежден, что отличаться — это плохо, что если моя внешность не соответствует установленным большинством параметрам — я урод, — чувствует, как Чонгук целует его в макушку, делает паузу, набираясь сил. — Потом я услышал, что ты ищешь лекаря папе, я подумал, что, заставив тебя заключить брак, я смогу побыть с тобой подольше, и пусть это звучало нереально, я бы смог тебя влюбить в себя. Я должен был попробовать, потому что я хочу нормальной жизни. Хочу перестать закрывать лицо, общаться, завести друзей. Стоит мне снять капюшон и маску, и в тот же самый день я хотя бы один раз услышу, что я страшилище.

— Услышишь, — убирает волосы с его лба Чонгук, — ты будешь продолжать слышать оскорбления, тебя будут называть «уродом», «страшным», может и за глаза, люди и эльфы ведь не изменились, но теперь у их слов не будет силы, потому что ты наконец-то понял, что их слова не имеют силы, и главное, что у тебя в голове.

— Я такой дурак, — всхлипывает омега. — Прости меня за то, что я так поступил. Отец водил меня к стольким, и все давали травы, проводили обряды, но мне лучше не становилось до того момента, пока ты не стал прикасаться ко мне, есть со мной, гулять, общаться. Ты не ставил различий, а я стал верить, что проклятие проходит, ведь ты не сторонился, более того, ты злился, что я закрываю, как я тогда думал, свое уродское лицо. Отец говорил то же самое, что и ты, но и его я не слушал.

— Просто больше тебе это кроме отца никто не говорил, и понятно теперь, почему ты был убежден, что проклят. Ты был настолько зациклен на своей не соответствующей чьим-то стандартам «уродливой» внешности, что заставил думать так же тех, кто встречал тебя впервые, — возмущается Чонгук. — Ты осознаешь силу мысли? Понимаешь, что, если исключить тех, кто, оскорбляя тебя, самоутверждался, то ты и всех остальных заставлял так думать, потому что был убежден, что ты проклят. Смотри на себя только своими глазами, докажи всем, что плевать, что о тебе думают и кем видят, ты сильный омега с огромной душой и прекрасной внешностью, и все остальные будут воспринимать за истину только твои мысли. А я тебе помогу.

— Это невозможно, это так не работает...

— Ты другой, Юнги, как и миллионы людей и эльфов на этой планете, но ты свои отличия принял за уродства, тогда как твои отличия и делают тебя тобой, — улыбается Чонгук. — Тебе правда нужно поговорить с моим папой.

— Он же прекрасен, — бурчит Юнги.

— Именно! Ты ведь и увидел его прекрасным? — омега кивает. — Знаешь, у темных эльфов культ красоты похлеще, чем у людей и у вас. Так вот нам с Хосоком было лет восемь-девять, когда несколько омежек у нас на родине во время игры передавали друг другу слова их родителей о том, что наш папа страшный. Речь была о том, как он добился стольких успехов, став главой целого рода, и титул ему перешел не по наследству, он себе его отвоевал у другого сильного омеги. Они обсуждали, как он смог стать супругом моего отца, генерала темных эльфов, учитывая, какой он страшный, а мой отец красивый. Это их слова. Мы с Хосоком, конечно, были в шоке от этого заявления, ведь кого-то красивее нашего папы мир не видал. Вечером мы спросили папу напрямую, мол, почему люди перешептываются, что он некрасивый, если он выглядит, как божество. Знаешь, что сказал папа, — усмехается альфа, следя за внимательно слушающим его Юнги. — «Я не соответствую стандартам красоты темных эльфов, но это не значит, что я не красавец. Я доволен тем, чем меня наделила природа, и трачу время не на совершенствование оболочки, а на совершенствование души. Оболочка у меня и так идеальная, я ее люблю, я ее принимаю, а что мне до всех остальных? Для кого мне стараться что-то исправлять, если для меня все идеально?». Больше мы на эту тему не говорили, но я понял, что если ты идешь по своей дороге, знаешь себе цену и уверен в своих силах, то ни одно чужое слово тебя не заденет и не заставит сомневаться в себе.

— Ты говоришь, что никогда не считал меня уродом, — задумывается Юнги.

— Так и они так не думают, это их способ задеть тебя, сделать тебе больно, — поправляет его волосы Чонгук. — Просто запомни, что никто не даст тебе больше баллов, чем ты сам даешь себе. Ты красивый, и я готов воевать со всем миром за это, и даже с тобой, но моя война легче, чем твоя. Война с собой самая тяжелая, но у каждого есть шанс выйти из нее победителем. А теперь поехали домой.

— Домой? — хлопает ресницами Юнги.

— Ну да, в особняк, там все тебя ждут, особенно Зевул, который задолбал выть, — усмехается Чонгук.

— Но этот брак был заключен насильно, я тебя использовал, ты должен меня возненавидеть, а не строить со мной семью...

— Ты серьезно думаешь, что я собираюсь из-за обид потерять того, кого мог бы не встретить за все свои сто лет на земле? — обхватывает ладонями его лицо альфа. — Мы вернемся домой, позовём твоего отца и сыграем красивую свадьбу.

— Я все равно боюсь, — растерянно смотрит на него Юнги.

— Я нашел того колдуна, — Чонгук знал, что Юнги будет сомневаться и бояться, и ему повезло, что колдун все еще проживает в столице. — Оказалось, что никакой он не колдун, мелкий мошенник, как и вся его семья. Отныне они никому не причинят вреда своим главным оружием — словами. Ты можешь мне верить?

Омега кивает.

— Тогда поехали домой.

<b><center>***</center></b>
Чонгук слово сдержал, он сыграл им с Юнги свадьбу, только омега отказался от пышного торжества, и на заставленной столами лужайке перед особняком собрались только самые близкие и родные. Звездой вечера стал проспавший все торжество Аэолиан, коляску которого, пока его родители, как подростки, обжимаются по углам, охраняет Зевул. Юнги выглядит роскошно в белом костюме, он светится счастьем и ни на секунду не может отойти от не выпускающего его руку из своей Чонгука.

Путь Юнги к принятию себя был длинным, и он еще даже не подошел к концу, омега работает над собой, и Чонгук ему в этом помогает. Очень сложно взять и резко принять себя и притвориться, что прошлого и не было, но омега меняется, с каждым новым днем понемногу учится любить себя. Юнги благодарен мужу за понимание, поддержку и, главное, терпение, ведь даже любя, тяжело воевать с невидимыми врагами своей пары.

— Ты пришел лечить меня, а вылечился сам, — подходит к паре Есан и передает Юнги бокал с шампанским. Чонгук нехотя оставляет омег.

— Я виноват, я знаю, — опускает глаза омега. С момента, как он вернулся в особняк, Есан сына не навещал, поэтому, увидев омегу сегодня на свадьбе, Юнги сильно удивился.

— Я не держу зла, — улыбается Есан. — Ты и так долго за все расплачивался, даже представлять не хочу, каково это, когда ты думал, что тебя прокляли, а оказалось, что проклял ты сам себя.

— Мне было тяжело, и я бы не справился без Чонгука, — теребит подол пиджака Юнги, — но я знаю, что и вы мне помогли, вы, как минимум, не препятствовали...

— Верно, — кивает Есан, — ведь власть у меня безграничная, и я бы легко мог вас разлучить, но, во-первых, я не забываю добро, а во-вторых, ты делаешь Чонгука счастливым. Для родителя ничто не должно быть важнее счастья его ребенка, и даже то, что ты светлый. В любом случае, воспитай моих внуков правильно, научи их любить себя, не дай им повторить твои ошибки, тем более учитывая, что ваш омега-первенец займет место главы после Аэолиана и будет примером остальным омегам. А теперь иди к мужу, а то у меня уже дырка на лице, — улыбнувшись, чокается с ним бокалом омега.

Юнги подходит к стоящему рядом с Зевулом Чонгуку, и тот, сразу притянув его к себе, нежно целует. Омега обнимает мужа за талию и понимает, что из-за злых языков чуть не уничтожил собственную жизнь. Юнги счастлив, что вовремя рядом оказались нужные люди, что он одумался, а главное, что в этой войне с собой еще и обрел того, без кого себя сегодня не представляет. <i>Юнги было легче поверить во что угодно, даже в то, что он никогда не видел, чем поверить в себя.</i> Больше он такой ошибки не допустит.