Часть 30
Мигён
– Мигён, давай! Спускайся же. Нам нужно ехать.
Услышав свое имя, я подняла бровь. Я сидела в своей комнате и наигрывала на гитаре песни из последнего альбома The Dojeog. Я встала и быстро вышла в коридор. Внизу, у лестницы, стояла перепуганная миссис Пэк.
Я спустилась вниз и удивленно посмотрела на нее.
Она была прямо сама не своя. Никогда ее такой не видела.
– Давай, обувайся. Поехали.
Поехали? Куда?
– Мигён, пожалуйста. – Миссис Пэк забарабанила по металлическим прутьям ходунков. – В коттедже произошел несчастный случай, Чонгук ранен. Нам нужно ехать.
Я отшатнулась назад, как будто кто-то ударил меня о стену.
Чонгук ранен.
Эти слова накрыли меня с головой. Мой мозг начал лихорадочно работать. Как так вышло? Насколько сильно? Что случилось? Что с остальными?
Из задней комнаты выбежал папа, а из кухни – мама. Они сжимали в руках сотовые телефоны: вероятно, они получили сообщение от Чимина.
– Его отвезли в больницу Северанс. Ему будут делать операцию, – быстро и испуганно сказал папа. – Я еду туда.
– И я, – заявила мама.
– И Мигён, – заявила миссис Пэк. – Она поедет с нами. Идем, – сказала она, махнув мне рукой. – У нас нет времени. Отсюда туда ехать целую вечность.
– Нет, – рявкнула мама строго. – Нет. Ей не нужно ехать. У нее чуть не случилась паническая атака, когда она попыталась поехать в больницу к вам, миссис Пэк.
– Но это была я. То есть все это, конечно, очень мило, она пыталась и все такое, но это разные вещи. Я не ее любимый. Не ее Чонгук. Ну давай же.
Я зажмурилась.
Мама и миссис Пэк начали спорить. Они говорили все громче и громче, а папа тоже повысил голос, пытаясь их успокоить. Мое сердце бешено колотилось, пытаясь поспеть за происходящим. Мой разум изо всех сил старался держать дьявола на расстоянии. Но дьявол пытался вырваться и найти меня.
«Тише… Тише…»
– Хватит! – громко крикнула миссис Пэк. Услышав ее голос, я заставила себя открыть глаза. Она стучала ходунками по полу. – Прекратите! Это смешно. Клянусь жизнью, Каиль, я даже не знаю, кто больше боится, что Мигён выйдет из дома, – ты или она.
– Вы перешли все границы, миссис Пэк, – упрекнула ее мама, но все же ее тело сотрясала дрожь. На мгновение я задумалась: а она вообще хочет, чтобы я когда-нибудь вышла отсюда?
– Конечно, перешла! Я всегда переходила все границы, ничего не поменялось. Но дело не во мне. Каиль, послушай меня. Ты просила меня не лезть. Ты раз за разом повторяла, это меня не касается, но сейчас речь не о тебе, Каиль. Не о тебе, не об Ихёне и не обо мне. Сейчас речь идет о Мигён и Чонгуке. Пак Мигён, – миссис Пэк повернулась ко мне, – если ты можешь честно сказать себе, что демоны твоего прошлого сильнее, чем твоя любовь к этому мальчику, тогда, пожалуйста, прости меня. Это значит, что я переступила границы дозволенного и неверно истолковала все, что помню о вас. Но если есть хоть малейшая возможность, что эта любовь громче… если есть хотя бы один шанс, что эта любовь охватила тебя с головой, тогда ты должна выйти из этого дома. Ты должна поехать с нами – прямо сейчас. Чонгук – хороший мальчик, и все эти годы он был твоим якорем. Пора и тебе сделать для него то же самое.
Я потерла глаза. Они снова начали ругаться.
Пять минут.
Я подняла руку, и все замерли. Я бросилась наверх, в ванную, и наполнила раковину водой. Я опустила лицо в воду и задержала дыхание.
Мне нужно пять минут, чтобы успокоиться. Мне нужно пять минут, чтобы забыть их крики и обрести собственный голос.
Мне нужно пять минут, чтобы начать дышать.
Я увидела его лицо – лицо дьявола. Он душил меня, пытался убить так же, как убил ту женщину. Он собирался убить меня.
Тише…
Я пропала.
В то мгновение он украл меня у меня же.
Я чувствовала себя грязной.
Использованной.
Я чувствовала, что попала в ловушку.
Это казалось таким реальным. Казалось, все произошло вчера, а не много лет назад. Но пока мое лицо оставалось в воде, я вспомнила еще кое-что.
– Мигён! Где ты? – крикнул Чонгук, и его голос вырвал дьявола из оцепенения.
Я стояла, опустив лицо в воду, и вспомнила его. Я вспомнила моего Чонгука.
– Ты мой лучший друг, Магнит, но… А что если она была права? Что если Хэсу была права? Что если мы с тобой не просто друзья, а нечто большее? – Его рука на моей талии сжалась сильнее, он притягивал меня ближе. Наши губы снова соприкоснулись, и мой желудок скрутило узлом.
Я вытащила голову из воды. Я промокла насквозь, но я прекрасно понимала, где должна сейчас быть. Я бросилась в спальню и схватила туфли.
– Мигён, не делай этого, – сказала мама. Она стояла на пороге моей комнаты, скрестив руки на груди, и смотрела на меня остекленевшими глазами. – Не нужно никуда ехать.
Я озадаченно посмотрела на нее и прищурилась. Она подошла к моей кровати и села, похлопав по матрасу, приглашая меня сесть рядом. Даже и не помню, когда мама в последний раз заходила ко мне в комнату, не говоря уже о том, чтобы сесть и поговорить со мной.
– Я прослежу, чтобы с ним все было в порядке, я прослежу, чтобы он поправился и узнал, что ты хотела быть с ним, Мигён, но пожалуйста… не нужно ехать.
Потянувшись за доской, я начала писать.
Почему?
Она опустила голову и уставилась на свои дрожащие пальцы.
– Если ты поедешь… если ты наконец начнешь двигаться дальше… Как я смогу защитить тебя? Тогда, много лет назад, я даже не заметила, что ты выскользнула из дома. Я стирала. Я должна была присматривать за тобой. Я должна была следить, чтобы ты была в безопасности. И если ты уйдешь… если пойдешь исследовать мир… как я буду тебя защищать?
Вот оно: мамины самые сокровенные тайны и страхи.
У каждого человека было что-то, что он предпочитал глушить в себе.
У мамы это было чувство вины.
Я взяла маркер и написала самые важные слова в своей жизни:
Ты не виновата.
Мама с трудом сглотнула и разрыдалась, спрятав лицо в ладонях. Она сжалась в комок, и я обняла ее и крепко прижала к себе. Она долго, очень долго плакала. Потом она вытерла нос тыльной стороной ладони и немного выпрямилась.
– Господи, какая я плакса. Прости меня, Мигён. За все, через что я заставила тебя пройти… Я просто беспокоюсь, вот и все. – Она всхлипнула, и я положила голову ей на плечо. Она взяла меня за руки. – Ты правда собираешься это сделать?
Я сжала ее руки два раза.
Она вздохнула и выпрямилась.
– Хорошо. Вот как мы поступим. Мы спустимся вниз и пойдем к входной двери. Когда эти мысли появятся у тебя в голове, ты все равно будешь идти, поняла?
Я кивнула.
Поняла, мама.
– Даже если тебе будет страшно, ты будешь идти вперед. А когда голоса станут громче, ты побежишь. Побежишь, Пак Мигён. И ты будешь бежать, пока не окажешься на улице.
Я сделала глубокий вдох.
– Тебе страшно?
Я сжала ее руки два раза.
Тебе страшно?
***
– Закрой глаза и сделай вдох, – прошептала мама, сжимая мою руку. – Мы с отцом доведем тебя до машины.
Сделав первые несколько шагов, я почувствовала, как у меня сдавило горло. Мне хотелось обхватить шею и попытаться дышать, но я не могла, потому что папа и мама крепко держали меня за руки. Все ли со мной хорошо? Могу ли я дышать?
Папа дважды сжал мои руки.
Да.
Как он слышит то, чего я не говорила?
Следующие шаги дались еще тяжелее. Мне нужно схватиться за шею. Убрать с себя его руки. Мне нужно дышать.
Я не могу дышать.
Мама дважды сжала мои руки.
Нет, можешь.
– Почти пришли, – сказал папа, делая еще несколько шагов.
Чем дальше мы шли, тем слабее была его хватка на моей шее. Я представила себе Чонгука. Его улыбку. Его смех. Его любовь. Чем дальше мы шли, тем легче мне становилось дышать.
Я остановилась и открыла глаза. Папа и мама озабоченно смотрели на меня.
– Все хорошо, Мигён? – спросил папа.
Я высвободила руки из их хватки, подняла их к груди и прижала к сердцу. Я сделала глубокий вдох. С этим вдохом я впитала в себя этот мир, попробовала на вкус воздух, позволила себе медленно сбросить кандалы со своих ног.
Я сделала долгий выдох и отвела руки папы и мамы назад и дважды сжала их.
Да. У меня все хорошо.
Теперь пришло время убедиться, что все хорошо у него.
Пока мы ехали, я замечала абсолютно все. Какая на ощупь ткань салона машины, как каждые несколько минут икает двигатель. Я чувствовала каждую кочку, на которую мы наезжали, видела каждую вспышку света. Это было нереально – находиться вне дома и видеть вещи, которых я никогда прежде не видела. Здания, деревья, животных. Все это было так ошеломляюще, будто во сне, но все же это был не сон. Я чувствовала напряжение в груди. Я сидела на заднем сиденье, подобрав ноги под себя, и ни на секунду не могла оторвать взгляда от окна. В мире было столько вещей, о существовании которых я даже не подозревала. Я столько всего упустила.
Мы добирались до больницы через несколько часов, а Чонгук все еще был в операционной. Вокруг больницы собрались фанаты группы – похоже, слухи распространяются быстро. Родители Чонгука и его брат Хосок тоже были там. Они изо всех сил старались сохранять самообладание.
В больнице горел яркий свет. От него у меня болели глаза. Не помню, чтобы когда-нибудь я видела настолько яркий свет. И еще здесь странно пахло: чистящими средствами, нанесенными поверх чистящих средств. Повсюду царила суматоха – медсестры сталкивались друг с другом, кто-то ронял вещи, семьи ходили по коридорам.
Я закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Слишком много всего, слишком быстро. Мне нужно успокоиться. А что если дьявол здесь? Что если он меня увидит? Что если он снова сможет ко мне прикоснуться?
Нет.
Мне нужно думать о чем-то хорошем, сосредоточиться на чем-то, что поможет мне держать себя в руках. Мне нужно успокоиться. Мои пальцы сжались вокруг моей подвески.
Чонгук. Мой якорь. Моя сила.
– Мигён, – выдохнул Чимин, выходя из частной комнаты ожидания. – Ты… ты здесь, – заикаясь, произнес он, подходя ко мне. Он крепко обнял меня. – Ты приехала.
Через несколько секунд нас обняли близнецы. Мы некоторое время стояли так.
– Он в плохом состоянии, – сказал Чимин. Мы с мамой и папой стояли рядом с ним и слушали его рассказ. – Ему сильно порезало бок. Врачи сказали, что он может потерять два пальца. Еще немного задело горло, но… я не знаю. Все произошло так быстро. Все изменилось в мгновение ока. Вот мы на воде, хорошо проводим время. Все в порядке. А вот… – Он ущипнул себя за переносицу, как всегда делал папа. – Теперь все изменилось, а мы можем только сидеть и ждать, чтобы узнать, насколько сильно.
Мама с папой пошли за кофе. Нам предстояла долгая ночь. Потом они отвезли миссис Пэк на ночь в ближайший мотель. В углу бился в истерике Гису. В том, что случилось, он винил себя. Его пытался переубедить Донсу. Я бросила вопросительный взгляд на Чимина.
– Чонгук не дал Гису упасть за борт. Шторм раскачал лодку, и Гису чуть не вывалился, но Чон сумел оттащить его назад. После этого лодку снова качнуло, и Чонгук выпал.
Ох…
– Гису сейчас несладко. Он во всем винит себя. Но это был несчастный случай. Винить некого и не в чем. Просто мы выбрали неудачное время.
Через некоторое время я нашла стул в углу, села на него, поджав ноги, и стала ждать.
И пока я ждала, я все видела и слышала. Каждый человек, каждое движение, каждый голос, каждый предмет в помещении. С тех пор как я переступила порог своего дома, все было так близко, так реально. Если медсестра роняла ручку, я мгновенно поворачивала голову к источнику звука.
Выйти из дома оказалось труднее, чем я думала, но еще труднее было не знать, все ли в порядке с Чонгуком.
Поэтому всякий раз, когда дьявол пытался овладеть моим разумом, я закрывалась и делала несколько вдохов, вспоминая, что наша любовь была громче, чем мгновения моего прошлого.
***
– Операцию закончили, – я подслушала, как врач говорит родителям Чонгука. Я выпрямилась, чтобы лучше слышать. – С ним все хорошо. Ему очень повезло, что порез на боку не был слишком глубоким. Был бы чуть глубже – и мы бы его потеряли.
– О господи, – пробормотала мать Чона. Ее глаза наполнились слезами.
– У меня есть и плохие новости. – Доктор переминался с ноги на ногу, затем скрестил руки. – Мне очень жаль. Мы сделали все возможное, чтобы спасти его два пальца, но повреждения были слишком серьезными. Мы надеялись спасти их, но не смогли. Нам пришлось их ампутировать, чтобы сохранить общую функцию рук.
«Какая рука?» – спросила я, чувствуя, как мой желудок скручивается в узел.
– Какая рука? – спросил Хосок из-за спин родителей.
Доктор поднял бровь, глядя на Хосока.
– Прошу прощения?
– Я спросил: какая рука.
Доктор нерешительно посмотрел на родителей Чонгука, не зная, стоит ли ему говорить что-то при всех нас. Когда ему позволили спокойно говорить при всех присутствующих, он сказал: левая. Все в комнате дружно застонали.
– Черт, – прошептал Гису, колотя ладонью по стене. – Черт!
Левой рукой Чонгук брал лады на гитаре. С такой травмой он не сможет играть. Все присутствующие в комнате почувствовали потерю.
– Понимаю, это тяжело, учитывая, чем он занимается, но мы очень рады, что он выжил. Боюсь, он вряд ли когда-нибудь сможет снова играть на гитаре. Восстановить голос, учитывая травмы горла, тоже может быть трудно, но, полагаю, со временем он сможет петь. Будет непросто, но с правильной физиотерапией и работой над голосом он сможет восстановиться. – Врач печально улыбнулся. – Сейчас он будет какое-то время спать, но когда можно будет его увидеть, я попрошу медсестер вас позвать.
Когда он ушел, в комнате воцарилась тишина, только Гису колотил кулаком по стене и ругался:
– Черт, черт, черт.
***
Когда Чонгука перевели в другую палату, нам позволили заходить к нему по двое. Я должна была войти последней и держалась чуть поодаль, ожидая своей очереди. Когда я наконец вошла, он спал, и в какой-то степени я была этому рада. Я стояла в углу палаты и смотрела, как он спит. Он тяжело дышал, и казалось, что ему трудно глотать. Шрам на шее тянулся от ключицы до подбородка. Его левая рука была забинтована, на теле было несколько синяков, но он был жив. Поэтому все остальное было неважно.
– Вы не причините ему вреда, – сказала мне медсестра, проверяя его жизненные показатели.
Мне разрешили войти в палату тридцать минут назад, и с тех пор я не сдвинулась с места.
Она улыбнулась.
– Если вы будете держать его за правую руку, то не причините ему вреда. Ему дали снотворное, чтобы он немного отдохнул. Он беспокойно спал, это затрудняет его выздоровление. Значит, он еще какое-то время будет спать. Но, если вы хотите побыть с ним… – Она указала на стул справа от Чонгука. – Вы можете взять его за руку.
Я кивнула, подошла к нему, села и медленно переплела его пальцы со своими.
Я здесь, Чонгук. Я здесь.
Медсестра улыбнулась.
– Я скоро вернусь проверить, как он.
Как только она ушла, я придвинулась ближе и положила голову ему на руку. Его грудь поднималась и опускалась каждые несколько секунд, и я считала каждый его вдох. Я придвинулась ближе, желая, чтобы он почувствовал мое тепло на своей коже, желая, чтобы он знал, что я здесь.
Я здесь.
Я не могла отвести от него глаз. Я боялась, что он может перестать дышать.
– Простите, я не знала… – раздался голос. Я подняла голову, обернулась и увидела, что на пороге стояла женщина. В руках у нее была ваза с цветами. – Я… – слова сорвались с ее языка, и она нахмурилась. – Мне не сказали, что здесь кто-то есть.
Суджан.
Я видела ее раньше, потому что следила за ней в Интернете и изучила каждую ее фотографию в «Инстаграме». Она была прекрасна, и казалось, она не прилагала для этого никаких усилий. Она была не накрашена. Просто одета. Она просто пришла – с цветами.
Она посмотрела, как моя рука все еще сжимает руку Чонгука.
Я быстро отпустила ее.
– Простите. Я просто оставлю их и поеду. – Она поморщилась, поставив вазу на прикроватную тумбочку. Повернувшись, чтобы уйти, она остановилась. – Это вы, да? – спросила она.
Я в замешательстве прищурилась.
– Ой, да не притворяйтесь. Это вы. Девушка, которая отправляла ему книги.
Я встала. Мне было неловко. Я не могу ей ответить.
– И все? Вам нечего сказать? Я не хочу быть грубой. Просто. – Она остановилась. – Знаете, не только вы беспокоитесь о нем.
Я постучала себя по горлу. Она прищурилась и озадаченно посмотрела на меня.
– Что?
Я огляделась в поисках чего-нибудь, на чем можно было бы писать. Увидев на стене белую доску, которой пользовались медсестры, я поспешила к ней.
Я не могу говорить.
Суджан скрестила руки.
– Типа только сегодня или… вообще?
Вообще.
Она нахмурилась. В ее глазах промелькнуло чувство вины.
– Простите, я не знала. Как вас зовут?
Мигён.
– Мигён. – Она запустила пальцы в свои шоколадно-каштановые волосы, затем уперла руки в бедра. – Вы от него без ума, да?
Я не знала, что ответить, потому что чувствовала, что все, что я скажу, может причинить ей боль.
Она улыбнулась.
– Все хорошо, я знаю. Сложно не быть от него без ума. Я пойду. Не могли бы вы, пожалуйста, не говорить ему, что я заходила? Не для него, а для меня. Мне бы не хотелось, чтобы он знал.
Вы уверены?
– Да. Просто позаботьтесь о нем, хорошо? Ему будет плохо из-за того, что он больше не сможет играть на гитаре. Это его жизнь. Это – и… – она замолчала и одарила меня еще одной натянутой улыбкой. – В общем, я пойду. И не давайте ему выходить в Интернет, ладно? Сегодня пресса может возносить тебя до небес, а завтра – макнуть лицом в грязь. Известный человек легко может потерять себя после трагедии. На этот раз пресса поразительно быстро отвернулась от Чонгука. А вы знаете, какой он чувствительный. Не уверена, что он сможет справиться с негативной реакцией. Следите за ним. Когда человек находится в центре внимания, кажется, что он не одинок. Но никто не знает, насколько на самом деле можно чувствовать себя одиноким. Напомните ему, что его ценность не определяется заголовками газет.
Я пообещала, что присмотрю за ним.
Она вышла из комнаты, и я стерла все с доски. Я снова села рядом с Чонгуком и взяла его за руку. Моя щека прижалась к его руке, и я снова начала внимательно следить за каждым его движением.
– А, и Мигён? – сказала Суджан, возвращаясь в палату. – Я хочу, чтобы вы знали. Я это вижу. – Она переступила с ноги на ногу и указала на Чонгука и меня. – Вы смотрите на него так же, как он смотрел на те книги. Спасибо вам за то, что вы не чудовище, каким я вас представляла. Мне просто хотелось бы, чтобы вы были уродиной, вот и все, – сказала она с намеком на очарование.
Я ухмыльнулась.
Аналогично.