2.
Девять дней.
Ровно столько мне потребовалось, чтобы окончательно стереть из памяти образ группы, созданный пиар-отделами и монтажом клипов. Реальность пахла не сахарной ватой, а крепким эспрессо, дорогим табаком и хроническим недосыпом.
Моя работа в качестве «тени» Чонгука продвигалась успешно. Если успехом можно назвать то, что за всё это время мы не обменялись ни одной фразой, не касающейся расписания.
— Чонгук, через десять минут выход на репетицию, — произносила я, стоя у двери гримерки.
— Ага. — коротко бросал он, даже не поворачиваясь.
Я быстро привыкла к этому. В интернете они были иконами, идоломи, но здесь, за закрытыми дверями студий, я видела уставших взрослых мужчин, которые пытались справиться с колоссальным давлением любыми доступными способами.
В один из перерывов на съемках клипа я вышла на задний двор. В тени металлоконструкций, подальше от камер стаффа, стояли двое. Юнги, прислонившись к стене с закрытыми глазами, медленно выпускал изо рта густое облако дыма. Рядом с ним, засунув руки в карманы широких брюк, стоял Чонгук. Он тоже курил, стряхивая пепел быстрым, почти нервным движением.
Половина группы — Намджун, Тэхён, Юнги и Чонгук — на перерывах регулярно исчезали из поля зрения в стороне с сигаретами у губ. Официально это айдолам это не поощрялось, но менеджмент закрывал на это глаза. Это был их единственный способ выдохнуть. Иногда, когда график становился совсем нечеловеческим, в гримерках появлялись бутылки с крепким алкоголем. Никаких вечеринок, просто способ заглушить гудящие мышцы и звон в голове.
Я старалась не смотреть. Моя задача была следить, чтобы посторонние не забрели в этот угол.
— Каролина, — окликнул меня Хосок, проходя мимо. Он единственный, кто всегда улыбался мне искренне. — Не стой на сквозняке. Чонгук сегодня не в духе, так что просто оставь его и не попадайся под горячую руку.
Я лишь кивнула. Я и сама это видела.
Меня не задевало его молчание, но я не могла не замечать контраста. Чонгук, который игнорировал мое «доброе утро», мог легко и непринужденно флиртовать с визажистками или девушками из съемочной группы. Он улыбался им той самой знаменитой улыбкой, дарил комплименты, заставляя их краснеть, и казался воплощением обаяния. Но стоило мне подойти, чтобы передать телефон или уточнить тайминг, он мгновенно становился раздражительным. Казалось, само мое присутствие вызывало у него раздражение.
На десятый день начались настоящие трудности. Чонгук начал опаздывать.
— Где он? — в третий раз спросил режиссер, поглядывая на часы. — У нас аренда площадки заканчивается через два часа.
Я зашла в чат. Мои сообщения висели непрочитанными.
«Чонгук, съемка началась пять минут назад. Тебя ждут в кадре.»
«Чонгук, я отправила машину к западному выходу.»
Я знала, что он в здании — я видела, как он заходил в зону отдыха полчаса назад.
Я нашла его в небольшом техническом помещении. Он сидел на подоконнике, глядя в окно на серый Сеул. В руке — очередная сигарета, в ушах — наушники. Он слышал, как я вошла, и на удивление даже повернулся, но ненадолго.
Я не стала подходить близко. Остановилась у двери, сохраняя ту самую дистанцию, которую он так ревностно оберегал.
— Время, Чонгук. Каждая минута простоя сейчас стоит компании несколько миллионов вон.
Он медленно повернул голову. Глаза были красными от усталости, а взгляд — тяжелым.
— Ты очень пунктуальна, — произнес он, наконец, выдыхая дым в мою сторону. — Это начинает утомлять. Ты как назойливый будильник, который невозможно выключить.
— Это моя работа. Если я перестану быть «будильником», ты перестанешь быть тем, кем тебя видит мир, — ответила я, не отводя глаз.
Он спрыгнул с подоконника, затушил сигарету о край металлической банки и прошел мимо меня, намеренно задев плечом. Это не было случайностью. Это был вызов.
— Наверняка ты думаешь, что я тебя поблагодарить за это должен. — бросил он через плечо.
Я знала, что руководство уже требует объяснительную за срыв тайминга. Когда через десять минут ко мне подошел старший менеджер группы с вопросом, почему Чонгук задержался, я ответила немного неуверенно:
— Это моя ошибка. Я неправильно рассчитала время на переодевание и подготовку аппаратуры. Чонгук был готов вовремя, заминка произошла по моей вине.
Старший менеджер недовольно что-то проворчал и ушел. Чонгук в этот момент стоял всего в паре метров, поправляя микрофон. Он слышал каждое мое слово. Слышал, как я взяла на себя его вину, рискуя выговором.
Я посмотрела на него, ожидая... чего? Краткого кивка? Тени благодарности?
Чонгук лишь скользнул по мне коротким взглядом, в котором промелькнула холодная усмешка. Он не сказал ни слова. Просто развернулся и вышел на позицию, где мгновенно включил режим «золотого макнэ», ослепительно улыбаясь в камеру.
Я открыла планшет и сделала пометку: «Задержка 12 минут. Ошибка менеджера.»
В моем понимании менеджер — это не тот, кого любят. Это тот, кто держит конструкцию, даже если сама конструкция активно сопротивляется. И если для этого мне нужно быть самым раздражающим человеком в его жизни — пусть будет так, но я не лишусь этой работы из-за чьего то отвратительного характера.