3
А приезжая в город, я всякий раз по его глазам видел, что он ждал меня; и он сам признавался мне, что еще с утра у него было какое-то особенное чувство, он угадывал, что я приеду. Мы подолгу говорили, молчали, но мы не признавались друг другу в нашей любви и скрывали ее робко, ревниво. Мы боялись всего, что могло бы открыть нашу тайну нам же самими. Я любил нежно, глубоко, но я рассуждал, я спрашивал себя, к чему может повести наша любовь, если у нас не хватит сил бороться с нею; мне казалось невероятным, что эта моя тихая, грустная любовь вдруг грубо оборвет счастливое течение жизни его будущего мужа, всего этого дома, где меня так любили и где мне так верили. Честно ли это? Он пошёл бы за мной, но куда? Куда бы я мог увести его? Другое дело, если бы у меня была красивая, интересная жизнь, если б я, например, боролся за освобождение родины или был знаменитым учёным, артистом, художником, а то ведь из одной обычной, будничной обстановки пришлось бы увлечь его в другую такую же или ещё более будничную. И как бы долго продолжалось наше счастье?Что было бы с нем в случае моей болезни, смерти или просто если бы мы разлюбили друг друга?
И он, по-видимому, рассуждал подобным же образом. Он думал о будущем муже, о своём отце, который любил того мужчину, и решил, что он идеален для сына. Если б он отдался своему чувству, то пришлось бы лгать или говорить правду, а в его положении то и другое было бы одинаково страшно и неудобно. И Чонгука мучил вопрос: принесет ли мне счастье его любовь, не осложнит ли он моей жизни, и без того тяжёлой, полной всяких несчастий? Парню казалось, что он уже недостаточно молод для меня, недостаточно трудолюбив и энергичен, чтобы начать со мной жизнь.
Между тем годы шли. Чон Чонгук вышел замуж и у них было уже двое детей. Когда я приходил к семье Чон, прислуга улыбалась приветливо, дети кричали, что пришел дядя Ким Тэхён и вешались мне на шею; все радовались. Не понимали, что делалось в моей душе, и думали, что я тоже радуюсь. Все видели во мне благородное существо. И взрослые и дети чувствовали, что по комнате ходит благородное существо, и это вносило в их отношения ко мне какую-то особую прелесть, точно в моем присутствии и их жизнь была чище и красивее. Я и Чонгук ходили вместе в театр, всякий раз пешком; мы сидели в креслах рядом, плечи наши касались, я молча брал из его рук бинокль и в это время чувствовал, что он близок мне, что он мой, что нам нельзя друг без друга, но, по какому-то странному недоразумению, выйдя из театра, мы всякий раз прощались и расходились, как чужие. В городе уже говорили о нас бог знает что, но из всего, что говорили, не было ни одного слова правды.
В последние годы Чон Чонгук стал чаще уезжать то к матери, то к сестре; у него уже бывало дурное настроение, являлось сознание неудовлетворенной, испорченной жизни, когда не хотелось видеть ни мужа, ни детей. Парень уже лечился от расстройства нервов. Мы молчали и всё молчали, а при посторонних он испытывал какое-то странное раздражение против меня; о чем бы я ни говорил, Чонгук не соглашалась со мной, и если я спорил, то он принимал сторону моего противника. Когда я ронял что-нибудь, то он говорил холодно: - Поздравляю вас. Если, идя с ним в театр, я забывал взять бинокль, то потом он говорил: - Я так и знал, что вы забудете.
К счастью или к несчастью, в нашей жизни не бывает ничего, что не кончалось бы рано или поздно. Наступило время разлуки, так как мужа Чонгука назначили председателем в одной из губерний. Нужно было продавать мебель, лошадей, дачу. Когда ездили на дачу и потом возвращались и оглядывались, чтобы в последний раз взглянуть на сад, на зелёную крышу, то было всем грустно, и я понимал, что пришла пора прощаться не с одной только дачей. Было решено, что в конце августа мы проводим Чон Чонгука в Европу, куда посылали ее доктора, а немного погодя уедет его муж с детьми.
Мы провожали Чнгука большой толпой. Когда он уже простился с мужем и детьми и до третьего звонка оставалось одно мгновение, я вбежал к нему в купе, чтобы положить на полку одну из его корзинок, которую он едва не забыл; и нужно было проститься. Когда тут, в купе, взгляды наши встретились, душевные силы оставили нас обоих, я обнял его, он прижался лицом к моей груди, и слезы потекли из глаз; целуя его лицо, губы, плечи, руки, мокрые от слез, - о, как мы были с ним несчастны! - я признался ему в своей любви, и со жгучей болью в сердце я понял, как ненужно, мелко и как обманчиво было всё то, что нам мешало любить. Я понял, что когда любишь, то в своих рассуждениях об этой любви нужно исходить от высшего, от более важного, чем счастье или несчастье, грех или добродетель в их ходячем смысле, или не нужно рассуждать вовсе.Я поцеловал в последний раз, пожал руку, и мы расстались - навсегда. Поезд уже шел. Я сел в соседнем купе, - оно было пусто, - и до первой станции сидел тут и плакал...
Пока Ким рассказывал, дождь перестал и выглянуло солнце. Мин Юнги и Пак Чимин вышли на балкон; отсюда был прекрасный вид на сад и на плес, который теперь на солнце блестел, как зеркало. Они любовались и в то же время жалели, что этот человек с добрыми, умными глазами, который рассказывал им с таким чистосердечием, в самом деле вертелся здесь, в этом громадном имении, как белка в колесе, а не занимался наукой или чем-нибудь другим, что делало бы его жизнь более приятной; и они думали о том, какое, должно быть, скорбное лицо было у молодого парня, когда он прощался с ним в купе и целовал его лицо и плечи. Оба они встречали его в городе, а Мин был даже знаком с ним и находил парня красивым.
The end~
______________________________________________
если прочитал эту историю и не подписался на меня, ты не мой заяц. исправь это. бегом!