1
Мне рассказывали, что одна девушка была влюблена в повара. Так как он был пьяница и убойного нрава, то она не хотела за него замуж, но соглашалась жить так. Он же был очень набожен, и религиозные убеждения не позволяли ему жить так; он требовал, чтобы она шла за него, и иначе не хотел, и бросил её, когда бывал пьян, и даже бил. Когда он бывал пьян, она пряталась наверху и рыдала.
Стали говорить о любви.
- Как зарождается любовь, - сказал Тэхён, - почему дама не полюбила кого-нибудь другого, более подходящего к ней по её душевным и внешним качествам, а полюбила именно Чхве, этого мурло, - тут у нас все зовут его мурлом, - поскольку в любви важны вопросы личного счастья - всё это неизвестно и обо всём этом можно трактовать как угодно. До сих пор о любви была сказана только одна неоспоримая правда, а именно, что «тайна сия велика есть», всё же остальные, что писали и говорили о любви, было не решением, а только постановкой вопросов, которые так и оставались неразрешёнными. То объяснение, которое, казалось бы, годится для одного случая, уже не годится для десяти других, и самое лучшее, по-моему, - это объяснить каждый случай в отдельности не пытаясь обобщить. Надо, как говорят доктора, индивидуализировать каждый отдельный случай.
- Верно сказано, дорогой друг,- согласился Мин.
- Мы, порядочные люди, питаем пристрастие к этим вопросам, остающимся без разрешения. Обыкновенно любовь поэтизируют, украшают её розами, соловьями, мы же, украшаем нашу любовь этими роковыми вопросами, и притом выбираем из них самые неинтересные. Когда я ещё был студентом, у меня была подруга жизни, милая дама, которая всякий раз, когда я держал её в объятиях, думал о том, сколько я буду выдавить ей в месяц. Так и мы, когда любим , то не перестаём задавать себе вопросы: честно это или нечестно, умно или глупо, к чему поведёт эта любовь и так далее. Хорошо это или нет, я не знаю, но что это мешает, не удовлетворяет, раздражает - это я знаю.
Было похоже, что он хочет что-то рассказать. У людей, живущих одиноко, всегда бывает в душе что-нибудь такое, что они охотно бы рассказали. В городе холостяки нарочно ходят в баню и в ресторан, чтобы только поговорить. В окна было видно серое небо и деревья, мокрые от дождя, в такую погоду некуда было деваться и ничего больше не оставалось, как только рассказывать и слушать.
- По воспитанию я белоручка, - начал Ким, - по наклонностям - кабинетный человек, но на имении когда я приехал сюда, был большой долг, а так как отец мой задолжал отчасти потому, что много тратил на моё образование, то я решил, что не уеду отсюда и буду работать, пока не уплачу этого долга. Я решил так и начать тут работать, признаюсь, не без некоторого отвращения. Но я никогда не вдавался в тонкости. Я заставлял людей работать. Поселился тут наверху, в парадных комнатах, и завёл так, что после завтрака и обеда мне подавали кофе с ликёром, и, ложась спать, я читал на ночь «Вестник Кореи». Но как-то пришёл господин Пак и выпил все мои ликёры. Я мало-помалу перебрался вниз, стал обедать в людской кухне, и из прежней роскоши у меня осталась только вся эта прислуга, которая ещё служила моему отцу и которую уловить мне было бы больно.
В первые же годы меня здесь выбрали в почётные судьи. В окружном суде были и сюртуки, и мундиры, и фраки, всё юристы, люди, получившие общее образование; было с кем поговорить. После спанья в санях, после людей кухни сидеть в кресле в чистом белье, в лёгких ботинках, с цепью на груди - это такая роскошь.
В городе меня принимали радушно, я охотно знакомился. Из всех знакомств самым основательным и, правду сказать, самым приятным для меня было знакомство с главой семьи Чон, товарищем председателя окружного суда. Это вы знаете оба: милейшая личность. Это было как раз после знаменитого дела поджигателей; разбирательство продолжалось два дня, мы были утомлены. Чон посмотрел на меня и сказал:
- Знаете что? Пойдёмте ко мне обедать.
Это было неожиданно, так как с ним я был знаком мало, только официально, и ни разу у него не был. Я только на минуту зашёл к себе в номер, чтобы переодеться, и отправился на обед. И тут мне представился случай познакомиться с Чон Чонгуком, сыном господина Чона. Тогда он был ещё очень молод, не старше двадцати. Дело прошлое, и теперь бы я затруднился определить, что собственно, в нём было такого необыкновенного, что мне так понравилось в нём, тогда же за обедом для меня всё было неотразимо ясно; я видел молодого парня, прекрасного, доброго, интеллигентного, обаятельного, парня, какого я раньше никогда не встречал; его запах не описать словами, я уверен, что такого запаха как у него нет в природе. От его аромата у меня кружилась голова и генетика альфы дала о себе знать. Сразу я почувствовал в нём существо близкое, уже знакомое, точно это лицо, эти приветливые, умные глаза я видел уже когда-то в детстве, в альбоме, который лежал на комоде у моей матери.
И оба, отец и сын, старались, чтобы я побольше ел и пил. После обеда играла музыка на рояле, потом стало темно и я уехал к себе. Это было вначале весны. Затем всё лето провёл я в Пусане безвыездно, и было мне некогда даже подумать о городе, но воспоминание о юноше оставалось во мне все дни; я не думал о нём, но точно лёгкая тень его лежала на моей душе.