16 глава
Солнце клонится к западу, а с востока уже виден Месяц — в середине июня два небесных тела встречаются, хоть и кажутся полными противоположностями. Выглядит завораживающе, и невозможно не подумать о том, что это так сильно похоже на любовь Тэхёна и Чонгука.
Чонгук с болью где-то глубоко в груди, кажется, в сердце, ожидает ответа Ёнху, наблюдая за Месяцем, что тянется в сторону уходящего от него Солнца, и думает совсем не о тех вещах, о каких должен. Он должен думать о будущей политике, поставить ближайшие цели, решить, каким людям доверять можно, а думает о каких-то глупостях. Точнее о том, что Месяц, должно быть, наивный дурак, раз тянется всегда за Солнцем. Тёмный, хранящий тысячи тайн, освещающий ночь, тянется к тому, кто дарит жизнь, открыт всегда, светит даже сквозь тучи. Совсем как сам Чонгук тянется к Тэхёну. Это невозможно, но они всё равно любят. Глупо всё это.
Глупо, точно так же, как и то, что они с омегой сегодня ни на секунду не расстались. Словно бы это заменит время разлуки, которое предстоит перенести. Это не заменит. Ничего не заменит. А то, что они весь день рядом, наоборот сделает расставание сложнее, поэтому их поведение глупое. И более глупым его делает то, что они оба это понимают, но не пытаются смириться, а наоборот, словно бы сами себе больно делают, когда рядом, когда могут касаться, но понимая, что скоро этого не будет.
— Почему вы выбрали меня? Мне кажется, я — самый худший вариант в этом случае, — Ёнху хмурится, бросая взгляд в окно и наблюдая за переливающимся вечерним светом в листьях высоких деревьев. Чонгук отвлекается от собственных мыслей, удивляется неуверенности Ёнху, ведь ему самому казалось, что выбор понятен, как день. Однако, сам Ёнху так не думает, как оказалось.
Просьба Чонгука помочь Тэхёну и быть рядом, пока его самого не будет, немного не связывается с тем, что Ёнху прямо заявил о своих чувствах к омеге самому Чону, тому, кому уже принадлежит сердце принца. Чонгук априори не может доверить ему Тэхёна, но почему-то всё же делает это.
— Уверен, что только вы сможете позаботиться о нём так, чтобы ему было хоть капельку лучше. Я видел, как он относится к вам, Ёнху. Вы для него — брат, и он доверяет вам, потому, как бы вам ни было больно, я не сомневаюсь в том, что вы позаботитесь о нём хорошо во время моего отъезда, — поясняет своё решение Чонгук. — Я не могу дать никакой награды, и так же знаю, что для вас это будет сложным, но прошу. Прошу, помогите ему, будьте рядом с ним.
— Уверены во мне? В том, кто влюблён в того, кто нравится вам? — Ёнху выгибает бровь — проверяет принца Хельцвуда. — Не боитесь?
— Ни капли, — отрицает Чон. — Наоборот, доверяю. Вы не сделаете ничего, потому что не такой человек. Тэхён никогда не позволит, а вы никогда не пойдёте против него.
— Вы так уверены в том, что он не позволит… — задумчиво говорит Ёнху. — Что, если его чувства поменяются? Вы будете далеко, а я здесь, рядом, — Чонгук вздыхает. Он думал, что придётся обойтись без этого, но, судя по всему, иначе никак.
— Мы истинные, — тихо выдаёт Чонгук. Он не хотел рассказывать об этом до поры до времени никому, и тем более Ёнху, но приходится. Иначе его не приструнить. И альфа прав, как только до Ёнху доходят слова, выражение его лица с деланно нахального меняется на серьёзное. Некоторое время придворный молча смотрит в окно.
Теперь уверенность и твёрдость Чонгука во всех его дейсвтвиях по отношению к омеге становится ясной. Он имеет полное право, а Тэхён, даже не зная об истинности, на предательство бы никогда не пошёл. Мало того, в скором времени, Ёнху слышал, говорят, Чон станет королём, и тогда им с Тэхёном не будет мешать буквально ничего. И если они истинные, если это действительно так, Ёнху уверен, ничто не сломает Тэхёна, преданного и любящего. И как бы ему, Ёнху, ни было больно, он не может отказаться. Чон явно знал, кого просит о помощи, так как он и правда не может, не имеет права сказать «нет». Не может допустить, чтобы Тэхёну было плохо, сделает всё, чтобы помочь.
— Можете не сомневаться во мне.
✤✤✤
Я хочу чувствовать твое прикосновение
Оно сжигает меня, как пламя
Но одной нежности недостаточно
Я хочу, чтобы мы предались любви
— Солнце, если мы продолжим, — говорит Чонгук, отрываясь от губ Тэхёна, которого сам усадил на свои бёдра, когда омега пришёл к нему около полуночи и тут же накрыл его губы своими, — Думаю, остановиться будет невозможно, — Тэхён утыкается в шею альфы, смущаясь того, что было до этого, и того, о чём говорит Чонгук.
Но вопреки самому себе, в страхе, что на долгое время разлуки не хватит, Тэ поднимает голову, приближается к любимому лицу и, почти сталкиваясь с чужими губами, что так нежно целуют его, особенно сейчас, в поздний час ночи, шепчет:
— Ещё один раз. Последний…
И Чонгук сказал бы, что это их «ещё один последний раз» продолжается на протяжении всего времени, пока принц находится у него, но отказать ни глазам, что смотрят с отчаянием, ни сладким губам, что шепчут так соблазнительно, не может. Не может позволить себе просто так взять и отказаться, когда омежка сам просит под действием страха разлуки, хотя и стесняется сам себя. Сегодня днём, когда они уединились в саду, омега даже прощения просил за то, что так себя ведёт, но Чонгук на это лишь шикнул, мол, не говори глупостей. Он сам это желание взять абсолютно всё от оставшегося времени, так, чтобы более чем хватило, понимает, сам не может насытиться, как бы долго и страстно ни целовал.
Альфа сталкивает их губы первым, не церемонясь, врывается своим языком и заставляет Тэхёна постанывать, когда языки встречаются. Омега каждый раз реагирует, как в первый, а теперь, когда поцелуи стали намного глубже, взрослее, совсем теряется в ощущениях, и уж тем более не понимает сам себя, когда просит повтора, поэтому тут же прикрывает стыдливо рот ладонью, а глаза распахивает. Но Чонгук понимает, и Чонгук даёт то, что нужно, упиваясь сладостью и запретностью.
Тэхён не желает его отпускать ни на секунду, совсем не обращает внимания на других и даже отказывался вчера ночью идти спать к себе, потому что боится расстаться, боится потерять время. Чонгук, конечно, всё же уговорил юношу пойти спать в свою комнату, но утром, сразу после завтрака, сам же принца и увёл в дальние комнаты, чтобы насладиться последними часами счастья. Тэ просил всё время не оставлять его, иногда вновь захлёбывался в слезах отчаяния, а Чон успокаивал его, как мог, просил прощения за всё, целовал и дарил столько любви, сколько в нём есть.
И так весь день. А потом, около полуночи, когда в комнату его постучали, Чонгук ужасно удивился своему гостю. Тэхён, неловко переминаясь на месте и оглядываясь в страхе, что его кто-то заметит, робко попросился в комнату к Чону, чему альфа не смел отказать. Не смел, потому что через несколько часов им придётся расстаться, и тратить последние минуты на сон кажется в эти секунды ещё более глупым, чем-то, что они делают больно самим себе. И эти последние секунды тратить на слова тоже кажется глупым, потому что всё давным давно уже сказано, а в поздний час ночи, в тот самый, когда случается всё самое запретное, когда раскрываются тайны, важны совсем не слова.
Важно, что сейчас они находятся в комнате мужчины, которую освещает лишь серебристый свет луны. Во дворце всё спит, и Тэхён не должен находиться здесь, но от этой запретности тела горят, отдают всё, что есть. Ночь тёплая, мягкая, светлая, поэтому балкон открыт, и в него беспрепятсвенно влетает прохладный ветер, от чего полупрозрачные лёгкие шторы иногда колышатся. На светлом небе можно увидеть одни из самых ярких звёзд, но ни Чонгук, ни Тэхён в эту ночь на звезды не обращают никакого внимания. Важнее прикосновения, важнее шёпот о каких-то нежных глупостях, важнее любовь и привязанность, нежелание расставаться. Руки альфы скользят под шёлковую рубашку на омеге, легонько проводят холодные линии по горячей спине и заставляют выгибаться, хвататься за плечи. Чон спускается поцелуями с губ на шею и, не сдерживая себя, вылизывает её, яростно стараясь не зайти слишком далеко, чтобы не прикусить нежную кожу, оставляя после себя красное пятнышко. Тэхён в это время ластится котёнком, стонет уже чуть громче, прикрывает глазки и голову откидывает назад, зарываясь пальчиками в густые тёмные волосы альфы.
Чонгук отчаянно сдерживает себя, запрещает, старается не сделать того, о чём пожалеет, но мысль о том, что уже сегодня утром он уедет (время далеко заполночь), не оставляет его. Остаются считанные минуты до расставания, все слова уже давно сказаны вечером, все опасения Чонгука, высказанные этим же вечером, уже давно попытался успокоить Тэхён, поэтому сейчас словам здесь не место. Мужчина рычит при одной лишь мысли о том, что через несколько часов не сможет уже касаться хрупкого тела, а руки его сами тянутся к верхним пуговкам на рубашке омеги, пока он отвлекает поцелуями. Оба они опьянены смешивающимися ароматами, тайной и запретностью их ночной встречи. Альфа удивляется податливости Тэхёна, но понимает, что всё это от отчаяния, а смущённый румянец на щеках подтверждение тому — юноша никогда бы не довёл до этого, если бы не обстоятельства. Он бы попросту сгорел в ощущениях в других обстоятельствах, но сейчас это перекрывает страх остаться в одиночестве, страх не увидеть, страх не попробовать никогда.
Ощущение, что оба они понимают, для чего Тэхён пришёл сегодня ночью, но не говорят об этом. Хотя, конечно, ни один не мог догадаться, что зайдёт так далеко. В мыслях Тэхёна, когда он крался по тёмным коридорам, не было ничего. Он хотел лишь дышать вином, почувствовать объятия и последние поцелуи, самые сладкие и горькие одновременно. Хотел попрощаться. Но когда Чон впустил в комнату, не осталось ничего, кроме голимого страха, любви и страсти, которые толкнули омежку на более серьёзные вещи, которые привели к тому, что происходит сейчас.
Когда с тремя верхними пуговками на белой шёлковой рубашке покончено, Чонгук склоняется к открывшимся ему острым ключицам, на пробу целует нежную смуглую кожу, и тут же получает ответную реакцию: Тэхён выгибается сильнее, что-то шепчет. Никто и никогда не касался его тела так, никто и никогда не целовал его тело, не купал в золоте любви, и, наверное, поэтому ощущения настолько острые, что на кончиках пальцев взрываются молнии. Чон ненадолго останавливается, откидывается на спинку кресла и рассматривает омегу, наслаждается открывшимся ему видом. Освещённая тусклым светом летней ночи и серебристым светом луны смуглая кожа светится, чистые голубые глаза прикрыты в наслаждении, застелены туманом, на щеках румянец, светлые волосы совсем растрепались, а раскрасневшиеся от долгих поцелуев губы маняще приоткрыты. Чонгука несёт…
Как можно выглядеть так невинно и одновременно соблазнительно? Тэхён сплошной грех, Тэхён невозможный, Тэхён словно ненастоящий, настолько он красив. Кажется, что моргни, и не будет его здесь, но нет, вот он, здесь, в руках Чонгука, можно брать и касаться сколько захочешь, где захочешь и как захочешь. Плавные изгибы его тела видно даже сквозь одежду, даже в тусклом свете ночи, и чонгуковы руки не стесняются: оглаживают пышные ягодицы и бёдра, всё время возвращаясь к тонкой талии. И так хочется содрать эту чёртову одежду, чтобы иметь возможность целовать буквально везде, что…
У альфы срывает голову. Он снова опускается к открытым ключицам — месту, которое всегда можно спрятать — и прикусывает нежную кожу, тут же зализывая и вслушиваясь в тихие стоны омежки, которые он пытается сдерживать — боится, что услышат. Сильные руки прижимают омегу как можно ближе, блуждают по спине, пока губы, язык и зубы творят что-то запретное. Нет. Это ещё не запретное. Запретно то, что мужчина собирается сделать сегодня ночью.
— Чонгук, что ты… — омега, словно только сейчас замечая, что происходит, распахивает глаза, смущается ужасно. Он, стыдясь, пытается закрыться тканью рубашки, потому что вдруг становится стыдно за такую открытость и интимность, но Чонгук не даёт сделать этого. И не успевает принц спрятать личико на плече, как Чонгук прикладывает палец к губам и прежде, чем вновь начать делать то, что делал, шепчет:
— Шшш, тише. Я не сделаю ничего страшного, не зайду слишком далеко. Обещаю. Просто хочу насладиться тобой этой ночью. Позволишь? — альфа заглядывает в чужие глаза, убирает мешающуюся омеге прядку волос за ухо, ждёт ответа, заранее его зная.
— Да, — Тэхён прикрывает глаза, и доверяет. Доверяет самое ценное — самого себя. Смущается, явно не понимает, что происходит с его телом, что Чонгук собирается сделать, но доверяет. Мужчина целует, но на этот раз не так быстро, медленнее, аккуратно всасывая чужие губы, прикусывая, осторожно пробираясь языком к чужому и сплетаясь с ним в медленном, тягучем танце. Хочет, чтобы Тэхён прочувствовал, распробовал, запомнил навсегда.
Плавно спускается поцелуями сначала от губ к скуле, затем от скулы к ушку, мочку которого прикусывает, прекрасно помня о том, что это чувствительное место. После спускается к ключицам, и оставляет ещё одну метку, прикусывая и зализывая. Сильные руки вновь блуждают по маленькому хрупкому телу: одна оглаживает спину, а другая находит уже возбуждённую бусину соска и принимается играться с ней, что выбивает из Тэхёна все остатки разума — это слишком интимно. Омега жмётся ближе к альфе, хнычет, хватается пальчиками то за его голову, то за плечи, ёрзает на крепких бёдрах, а запах его усиливается, как и альфий, оба они смешиваются, но не так, как обычно, намного ярче. Это говорит лишь об одном — они оба возбуждены. Вот только если Чонгуку ощущения эти далеко не в новинку, и он прекрасно понимает, что происходит как с его телом, так и с чужим, вполне может это контролировать, то Тэхён не понимает ощущения жара в теле, смущается и стыдится, но остановить это не может, и даже, что пугает больше всего, хочет ещё.
— Чонгук, что это? — совсем как тогда, на пляже, спрашивает Тэ. Он боится того, что происходит с его телом, ищет ответа у того, кому доверяет больше всех, ластится, потирается ягодицами о бёдра Чонгука, даже толком не понимая, что делает. И всё равно остаётся невинным и чистым, потому что, кажется, совсем не знает о том, что с ним происходит, хотя Чонгук предполагал, что наверняка слышал уже во дворце какой-нибудь разговор между придворными омегами, или ещё где-нибудь. Но, судя по всему, юноша совсем не понимает происходящего, боится, пытается от Чона закрыться, смущается, но к нему же и льнёт.
— Всё хорошо. Так должно быть, — Чонгук оставляет на кончике носа успокаивающий ласковый поцелуй, как бы извиняясь за то, что сделал, хотя ни разу не сожалеет об этом. Но мнение Тэхёна — самое важное, тем более сейчас, в минуту, когда они ближе, чем когда-либо, когда Чонгук одними своими действиями изменяет Тэхёна, показывает совершенно новую сторону любви, когда не столько тела открыты, сколько души. Чонгук не имеет права пренебрегать мнением Тэхёна, потому что этот момент изменит многое, и решать сам он не может. Не в этом случае. — Ты хочешь, чтобы я продолжил?
— Я… — Тэхён теряется. Ему так хочется продолжения, пусть даже он не знает, что его ждёт. Знает омега лишь одно — он полностью доверяет Чонгуку, а значит можно раскрыть свои страхи. — Я не знаю, что… что будет, если ты продолжишь? Я не знаю… — омежка стесняется их разговора о таком, пусть он даже и не понимает до конца, но на удивление ему не хочется убежать, наоборот, он прижимается телом у чужому, как может, пусть и не знает, почему так делает. Живёт, как обычно, ощущениями, и они говорят ему поддаться прикосновениям и ласке, которую дарит Чон, в которой Тэхён утонуть хочет.
— Обещаю, что не зайду слишком далеко. Мне ещё не всё подвластно, и ты ещё не мой, чтобы я имел право на что-то большее, чем то, что собираюсь сделать, — альфа очерчивает кончиком пальца линию по скуле от губ до чуть алого от смущения, и это видно даже сквозь летние сумерки ночи, ушка, а после и лёгкую линию поцелуев, которые кажутся Тэхёну взмахом крыльев бабочки — всё время улетают, и поймать их никак не удаётся.
Омега вновь прикрывает глазки, когда мужчина дарит нежную ласку, ожидая точного ответа. Он, даже влекомый страстью, никогда не позволит себе сделать что-то без разрешения Тэхёна.
— Сделай это, Чонгук, — слышит, когда оставляет поцелуй на шее.
Юноша даже не знает, на что согласился, но позволяет. Насколько же сильна его любовь и привязанность, что он разрешает сделать Чону то, чего даже не знает? И пусть это решение принято отчасти из-за отчаяния, скорой разлуки, Чонгук знает, что это решение омега принял не только по этой причине. Он знает юношу слишком хорошо, знает ход его мыслей, поэтому точно может сказать, что решение это осознанное, и завтра омежка точно не будет стыдиться, только потому что это ошибка. Это не ошибка. Не для них. Любовь не может быть ошибкой. А глаза Тэхёна не могут врать, и в них, светящихся словно изнутри, Чон не видит ни капли сомнения.
Тэ, несмотря на стеснение и смущение, доверяет не тело, а душу, ведь брать тело мужчина и не собирается. Он хочет взять лишь тихие стоны, податливость и чистоту души, о теле речи не идёт. Возьми Чон сейчас тело принца, ему никто ничего не сделает, разве что сам он будет винить себя за это, потому что это — самое ужасное дело, какое можно сделать. Воспользоваться любимым. Никогда.
Чонгук легко подхватывает омегу на руки и несёт к кровати с летним, полупрозрачным белым балдахином, кладёт хрупкое тело на белые, расшитые золотом простыни и нависает над ним, тут же прижимаясь губами к чужим, но не в глубоком поцелуе, а самом простом, тёплом, трепетном, без пошлости. Тэхён кладёт ладошки на широкую грудь, а когда Чон спускается поцелуем к шее, на плечи. Ноги омежки сами собой скрещиваются на пояснице мужчины, пока он купает его в любви, ласке и заботе, выцеловывая ключицы, расстёгивая рубашку до конца, спускаясь одной рукой на худое бедро юноши и оглаживая сквозь ткань брюк, которые обязательно нужно снять — запачкать одежду нельзя, ведь кроме них знать о том, что было этой ночью, никто не должен.
Прежде, чем снять брюки с омеги, Чон приподнимается и медленно развязывает завязки своей белой ночной хлопковой рубахи, а после откидывает её в сторону, потому что слишком жарко. Тэхён распахивает затуманенные возбуждением глаза, а после отворачивает голову вбок, прикрывая — смущение даёт о себе знать румянцем на щеках. Одно дело чувствовать мышцы рук и груди сквозь ткань, и даже Чонгук в мокрой рубашке на пляже не сравнится с тем, что увидел сейчас Тэхён. Тело альфы идеально: сильные руки, обвитые вздутыми от возбуждения венами, крепкие мышцы груди, а ниже кубики пресса. Омежка, не сдерживаясь, поворачивает голову в сторону Чона, задерживается взглядом на теле чуть дольше положенного, но спустя мгновение вновь зажмуривает глазки, на что альфа тихо посмеивается — Тэхён ещё совсем малыш, и это так странно, что они занимаются такими вещами.
Чтобы помочь юноше справиться с наплывом ощущений, мужчина склоняется к нему, берёт одну ладошку в руку и кладёт на голую кожу груди, заставляя глаза Тэ распахнуться. Без слов альфа помогает руке Тэхёна спуститься ниже, на пресс, и тогда глазки его вновь зажмуриваются, а телу становится так жарко, что хочется раздеться. Тэхён весь горит, а Чонгук вдыхает его усилившийся мягкий аромат мёда и сходит с ума от нежности, которую чувствует к омежке. Мужчина накрывает губы своими уже в более серьёзном поцелуе, медленно проскальзывает языком в чужой рот и целует со страстью, всё так же держа руку омеги на своём прессе. Омежка постанывает, когда руку его отпускают, но тут же берут в плен сосок, чуть оттягивая. Ощущения такие странные… Всё тело горит, просит чего-то, отзывается на ласки Чона так ярко, и так правильно, словно Тэ уже когда-то делал что-то подобное — на уровне инстинктов.
Когда Чон спускается поцелуями к горошинам и берёт в рот одну, прикусывая, Тэхён выгибается на постели, стонет, не зная, куда деть себя от стеснения, но в то же самое время прося большего. И пока Чонгук вытворяет что-то до одури пьянящее, пока одна его рука оглаживает мягкий плоский животик омежки, пока сам принц шепчет его имя, вторая рука расстёгивает пуговицы на брюках, а после, отстраняясь, Чон ловко снимает их с закрывшего руками своё личико и сводящего ножки вместе омежки. Альфа не сдерживается перед соблазном, целует внутреннюю сторону бедра, оставляет там несколько укусов, в то время как не ожидавший Тэхён стонет громко, тут же прикрывая рот ладошкой, зажмуривая глазки и выгибаясь на постели.
— Всё в порядке? — тихо, так, чтобы не спугнуть, спрашивает Чонгук, когда возвращается наверх, чтобы оставить на пылающем личике успокаивающие поцелуи. Вместе с этим альфа осторожно раздвигает уже успевшие сойтись стройные ноги, чтобы устроиться между ними, и на это Тэхён вновь прикрывает своё личико рукой, ведь своим животом Чон задевает его возбуждение, и это невероятно смущает. Тэ никогда ничего подобного раньше не испытывал.
— Да, просто… это так… я почти обнажён… и ты… — Тэхён, открывший с помощью Чонгука лицо, бегает глазами по чоновому, спускаясь иногда вниз, к его телу, но тут же возвращаясь. Сильные руки в это время оглаживают талию, длинные ножки, а мягкий взгляд взволнованного происходящим, наверняка не меньше тэхёнового, Чонгука кажется таким родным, что на сердце тепло. Но объяснить свои ощущения принц не может — их слишком много, всё смешивается в одно и перерастает во что-то горячее, тягучее, что заставляет хотеть.
Вместо того, чтобы ответить всё же, как он, омега тянется за поцелуем, первым накрывает губы мужчины, но тут же отстраняется, смущаясь собственного поступка. И не успевает прикрыть лицо ладошками, которые до этого робко положил на сильные руки, Чон сам утягивает его в поцелуй, вдруг меняя местами — садится на кровати, откидывается спиной на мягкую спинку, а Тэхёна усаживает на бёдра. Омега тут же стесняется сильнее, ведь теперь он более открыт, чем был, по крайней мере так ему кажется, но мужчина не даёт ему даже подумать о том, чтобы уткнуться в шею, вновь целует, кладёт руки на голую мягкую кожу и несильно сжимает.
— Не стесняйся своей наготы, хорошо? Твоё тело прекрасно, малыш, и ты не должен смущаться его передо мной, — шепчет Чон. Он берёт чужие руки в свои и поочерёдно оставляет поцелуй на каждом пальчике, заставляя тело Тэ, которому кажется, что на кончиках пальцев горят угольки, дрожать
После, вновь отвлекая яркими страстными поцелуями, Чонгук медленно скользит рукой под кромку тонкой ткани, и как только рука его ложится на аккуратный член омеги, тот вдруг скулит, утыкается в крепкую шею, бормочет что-то. Чон без слов покрывает поцелуями шею, прикусывает мочку ушка и шепчет, что так надо, медленно водя рукой то вверх то вниз. Тэхён стонет громче, просит то остановиться, то продолжить, хватается руками за крепкое тело, пока бёдрами подаётся вперёд и стыдится сам себя.
Ощущения сверхъяркие. Омежка ощущает скапливающееся внизу живота огненное тепло, разливающееся по всему телу волнами, губы альфы на коже, только не может понять, где именно — всё смешалось: давно смешавшиеся и заполнившие всё пространство комнаты запахи, молнии на кончиках горящих пальцев, губы Чонгука на его теле, руки Чонгука там, где ещё никто не касался, выпирающее возбуждение самого альфы, которое упирается омеге между ягодиц. Всё это ужасно интимно. Тэ прижимается к сильному телу всё сильнее, словно пытается врасти, покачивает бёдрами взад-вперёд инстинктивно, пока умелая рука Чона скользит по плоти. Принц стыдится, смущается, ведь никто, даже он сам себя никогда так не касался, никто с ним такого не делал, ни с кем он не сидел буквально обнажённым, но вопреки этим ощущениям отдаётся возбуждению, доверяет Чонгуку. Он просто не может ему не доверять.
Чонгук сам изредка порыкивает, подаётся бёдрами вперёд, потому что собственное желание затуманивает разум, но ограничивается лишь этим — знает, что дальше заходить нельзя. Однажды, когда омега станет его, а он добьётся этого, он сделает то, что хочет сделать сейчас так отчаянно, но не сегодня. Альфа вслушивается в тихие поскуливания, ощущает, как ноготки омежки впиваются в его кожу на спине, а потом вдруг чувствует лёгкий укус в шею.
— Всё в порядке? — тихонько спрашивает, не прекращая движения рукой, но чуть заемедляясь. Омега в ответ тихонько хнычет и кусает уже сильнее. И, чёрт подери, Чонгук с ума сходит от того, насколько сильно хочет Тэхёна, насколько больно давит возбуждение, насколько соблазнителен аромат омеги, смешавшийся с его. И они ведь не зашли слишком далеко, это простая прелюдия, а омега уже извивается в его руках, хнычет и скулит. Что же будет, когда Чон овладеет его телом?
Альфа рычит, ускоряет движение рукой, надавливает большим пальцем на выглядывающую из-под ткани розовую головку, выбивая ещё один стон и укус, а потом решается на ещё один шаг. Вторая рука, что до этого ласкала и придерживала спину принца, скользит вниз, к мягким половинкам, по пути сжимает одну из них, на что Тэхён, буквально извивающийся в его руках, дрожит. Чонгук, ненадолго задерживаясь, спустя мгновение проводит пальцами между ягодиц, собирая естественную смазку омеги, и тогда Тэхён кусает его особенно сильно — единственный способ выразить все свои ощущения.
— Чонгук… — шепчет омега, словно в бреду. — Чонгук… Чон… Гуки… — юноша задыхается, когда пальцы мужчины мягко надавливают сзади, но не заходят дальше, лишь размазывают смазку. Тэхён кусает смуглую кожу Чона на шее сильнее, а после шепчет тихое «прости», зализывая укус и не понимая, что делает.
Альфа ускоряет движения на члене омеги, заставляет его, скулящего, оторваться от своей шеи, показать своё пылающее лицо. Как только светлые глаза сталкиваются с тёмными, первые тут же опускаются вниз, и принц уже хочет вновь уткнуться Чонгуку в шею, в грудь, куда угодно, лишь бы спрятаться, но не успевает, потому что альфа ловко перехватывает его губы своими и жадно, мокро целует, не церемонясь проскальзывая языком в ротик омеги. Тэхён на это впивается пальчиками в спину мужчины, скулит прямо в поцелуй, из-за чего Чонгук принимается двигать рукой в бешеном темпе, рычит, остервенело кусает губки, чмокает без разбора всё лицо. А потом омега вдруг крупно вздрагивает, подаваясь бёдрами особенно сильно вперёд.
Чонгук вновь ловит чужие губами своими, что получается не сразу — омега двигается резко, из-за чего понятно, что он на грани. Чон страстно, рвано целует, часто теряет чужие губы, но вновь находит, пока Тэхён отчаянно стонет, подаваясь вперёд и зарываясь тонкими пальчиками в густые тёмные волосы. Рука альфы делает ещё пару движений, и тогда Тэ вдруг дрожит, стонет в поцелуй громче, хватается за плечи крепче, выплёскивая белую жидкость на свой живот и пресс Чона, пока тот всё ещё страстно, но уже медленнее целует его, водя по члену и доводя закатывающего глаза и выгибающегося омегу до конца.
Тэхён обмякает сразу же, буквально валится на Чона, прикрывая глазки, не в силах даже пока осознать произошедшее, не говоря уж о том, чтобы смутиться. Чонгук, осторожно придерживая омегу, укладывается на кровать полностью, пока тот утыкается в его шею и судорожно вдыхает воздух, лёжа на альфе. Мужчина гладит принца по спинке, ласкает его, оставляет мелкие, ни на что не намекающие поцелуи на шее и за ушком, помогая успокоиться и прийти в себя после первого оргазма в его жизни. Собственное возбуждение до сих пор давит, но альфа заставляет самого себя успокоиться, пусть получается это с трудом.
Когда Тэхён, наконец пришедший в себя, осознаёт весь свой стыд и смущение, пытается опереться руками на грудь альфы, чтобы выбраться из объятий, но тут же без сил вновь падает на крепкое тело, утыкаясь носом в грудь и что-то бормоча. Чон на это посмеивается, аккуратно перекладывает уставшего юношу спиной на простыни, тянется куда-то рукой и достаёт полотенце. Благо, прислуга всегда оставляет их у кровати летом. Когда оборачивается, чтобы вытереть себя и Тэхёна от белёсой жидкости, омежка прикрывает ладошками личико, и Чонгук не может не улыбнуться, но прежде, чем всё-таки спросить о том, хорошо ли он себя чувствует, заботливо вытирает его мягкий плоский животик, после оставляя на нём поцелуи и заставляя спину до сих пор чувствительного омеги чуть выгнуться. Мужчина смеётся и умиляется податливости, вытирает себя, откладывает полотенце и возвращается к омеге, укладываясь на бок и подпирая голову рукой, после чего второй отнимает руки омежки от лица. Тэ тут же жмурится, отворачивает голову в другую сторону и даже пытается встать, но Чон ловит его, обессиленного, укладывает на кровать, а после, чтобы избежать следующих неудачных попыток побега и траты сил, которых в теле юноши сейчас нет, нависает над ним.
— Солнце, открой личико, — просит Чонгук, отнимая вновь поднятые к пылающему алым лицу руки. Он целует каждый попадающийся участок любимого личика, пока Тэхён даже не до конца понимает, что произошло, знает только, что вещи, которыми они здесь занимались, смущающие, и просто так такое не происходит. Омега старается перебороть себя, перестать смущаться, но удаётся ненадолго забыться тогда лишь, когда Чонгук накрывает его губы своими, трепетно целуя.
— Как ты себя чувствуешь? — тихо, с волнением спрашивает Чонгук омегу, когда отрывается от губ, а омега вновь прикрывает глазки — до сих пор не в силах совладать сам с собой. Чонгук прекрасно знает, что это было впервые, прекрасно знает, что Тэхён ничего не знает о физической близости, и от того на его сердце сразу теплее становится, он умиляется этой невинности и чистоте, которые остались даже после случившегося. Чонгук прекрасно знает, что омежке нужно помочь справиться со всем, объяснить, что это нормально для истинных и для тех, кто любит друг друга. — Открой глаза, малыш. Тебе нечего стесняться или стыдиться. Я твой альфа, помнишь? Однажды мы и не такие вещи сделаем, поэтому, прошу, открой глазки, посмотри на меня. Я должен знать, не перегнул ли, когда решил сделать это, — Чон оставляет мягкий поцелуй на кончике носа, когда глаза юноши приоткрываются.
— Я… я чувствую себя… — Тэхён впервые за всё время после оргазма прислушивается к собственному телу. До этого он не думал об этом, ощущал, но не знал, что ощущает, не заострял на этом внимания, просто чувствовал. Прислушавшись к своему телу, юноша чётко ощущает приятную усталость и тяжесть тела, которая не позволяет даже с кровати подняться, ощущает, что совсем не сожалеет, хотя и смущается. — Я чувствую себя хорошо, — говорит, глядя прямо в тёмные глаза напротив, но после тут же отводя свои и вновь ненадолго прикрывая.
Чонгук даёт ещё немного времени омеге, разглядывая его в свете луны. Принц в это время приоткрывает глаза, наблюдает за колышащимися на лёгком прохладном ветерке полупрозрачными шторами, тусклым мягким расплывающимся за балдахином светом, исходящим от подсвечника, который они даже не подумали затушить, уже светлеющим небом и поблёскивающими на нём звёздами, колышащимися в саду листочками на деревьях. Атмосфера буквально… идеальная. Тихо, тайно, трепетно и запретно. Так, как должно быть. Тэхён, пусть до сих пор смущающийся, поворачивается наконец-то сам к мужчине, прикрывает глаза и тянется, чтобы подарить свой поцелуй, а после оказывается утянутым в сладкую, тягучую, словно мёд, нежность. Он кладёт ладони на крепкую грудь, но тут же перемещает их на шею, скрещивает позади и прижимает к себе, отдаваясь в поцелуй, пока Чонгук гладит талию и снимает с одного плеча шёлковую рубашку, которая так и оставалась на Тэ всё это время, которая наверняка пропиталась их запахами надолго.
Руки Тэхёна, как только касаются чужой горячей кожи на руках, груди, шее, тут же оглаживают нежно, словно врасти пытаются, пробраться внутрь. Омега постанывает, когда их тела соприкасаются, когда альфа оглаживает бёдра и ягодицы, всё время возвращаясь на талию. Всё это кажется нереальным, потому что так хорошо быть не может. Но нет, вот он, Чонгук, целующий и покусывающий его ключицы, гладящий сильными руками стройное тело, шепчущий нежности и любящий. И так хорошо…
— Я люблю тебя, Солнце, — потираясь о чужой нос своим и нежно улыбаясь, шепчет Чонгук. Тэхён ластится к нему, когда мужчина ложится на бок, смущается, но всё равно утыкается в голую грудь, чтобы ощущать запах вина лучше. Совсем скоро он не сможет почувствовать этого аромата, не сможет вот так лежать рядом с Чоном. Возможно даже никогда не сможет сделать этого… На глазах омеги снова влажно, и прежде, чем чувства берут вверх, он бормочет:
— Обещай, что вернёшься. Обещай, Чонгук! — бьёт маленьким кулачком по плечу. — Я хочу быть твоим, хочу всегда быть рядом… Пожалуйста, обещай! — Тэ поднимает личико вверх, слёзы уже скатываются по щекам, и Чон спешит сцеловать их, пока сердце его горит — юноша сам выразил желание стать его, он буквально отдаётся ему весь.
— Я вернусь за тобой как можно быстрее, малыш, — обещает Чонгук, вновь ломая все свои планы не давать принцу надежды.
Оба они прекрасно понимают, что обязанности и обстоятельства могут пойти против них, понимают, что в их случае давать обещания — крайне глупо, а надеяться на них и того хуже, но всё равно делают это. Не могут друг без друга, не могут без надежды на счастливое будущее, и Чонгук на всё пойдёт, чтобы устроить это. Он совершенно уверен, что отдаст всё за то, чтобы когда-нибудь Тэхён засыпал рядом с ним всегда, когда уставший омежка проваливается в сон и утыкается носиком в его грудь, тихонько посапывая и кладя ладони на сильное тело. Мужчина совершенно не может взять и просто так отказаться от этого чуда, ни за что и никогда не оставит его, не позволит никому другому обнимать его во сне, целовать, заботиться. Сейчас Чонгук уверен ни в чём: ни в своём завтрашнем дне, ни в том, правильно ли поступает. Знает лишь одно — он любит Тэхёна.
✤✤✤
В то же позднее ночное время на другом конце дворца тоже не спали. Свечи погашены, лишь мягкий свет месяца проскальзывает в комнату и освещает плавные изгибы омежьего полуобнажённого тела. Юнги пылко целует, не стесняясь, сминает пышные ягодицы омеги, кружа возле колечка мышц, пока придворный остраняется, прикусывает руку, чтобы не застонать от горячих ощущений.
— Юнги, Юнги… — в беспамятстве шепчет Чимин, запрокидывая голову и оттягивая пальчиками светлые волосы альфы, который, совершенно ни о чём не беспокоясь, оставляет укусы.
— Не хочу, чтобы тебя отдали другому. Хочу, чтобы был моим, — рычит альфа, впиваясь в пухлые губы
Новость о том, что родители нашли Чимину потенциального жениха, здорово разгорячила как Юнги, так и Чимина, который получасом ранее пришёл заплаканный с письмом от отца. Поэтому альфе, после того, как омега, успокоившись, тут же прижался к его губам в поцелуе с просьбой не отдавать, снесло крышу. Он тут же сорвал с омеги почти всю одежду, оставляя лишь рубашку, а сейчас в ярости целовал, кусал, метил своё.
— Ты только мой! — вновь рычание, и вновь страстные, дерзкие поцелуи, полностью доказывающие, что Чимин и правда только его. Омега отвечает с тем же пылом, стонет, когда горячие языки сливаются.
И немного пугается, когда Юнги резко укладывает его под себя, тут же принимаясь за шею. Кусает, облизывает, и омега точно знает — завтра будут пятна по всему телу, но ни одного из них это ни капли не волнует. Волнует другое. Сломанные скорой помолвкой планы, вот что волнует. Ведь Чимин и правда успел намечтать себе о том, как будет, когда альфа вернётся насовсем (а он обещает, что так и будет), когда они станут жить вместе. Теперь эти планы сломаны одним письмом с указанной датой помолвки. Не спросили Чимина, хоть и знали, что он влюблён в другого, не подумали о его мнении, растоптали, и от этого ещё обиднее. Поэтому омега так отчаянно подаётся навстречу теплу альфьего тела, отдаётся весь и совсем не думает о последствиях.
Он не хочет думать о том, что будет через две недели. Помолвка назначена, и как он может отказаться от неё, зная, что это испортит мнение об их семье? Да, он может сбежать, воспротивиться, но что тогда будет с семьёй? Чимину придётся согласиться, и наверняка Юнги понимает это. Хотя всё равно шепчет что-то о том, что не отпустит, не отдаст, оставляя уже более мягкие и трепетные поцелуи по всему телу, пока омега нежится на большой кровати и думает о том, что, наверное, это в последний раз… Пусть Юнги и обещал приезжать, и даже поговорил об этом с Чонгуком, а тот разрешил ему иногда уезжать в Гримдольф, теперь этот план не имеет смысла. Уже через две недели Чимин будет буквально продан. Все счастливые мечты Чимина, все его надежды на то, что он будет с Юнги видеться обрываются вмиг вместе с разорванным альфой в порыве злости письмом.
По щекам омеги текут слёзы, когда Юнги возвращается от поцелуев живота к лицу. Альфа сцеловывает слёзы, пока омега жмётся к нему, ищет приюта и спасения.
— Не отдавай меня… пожалуйста! — в отчаянии шепчет омега, цепляясь за светлые волосы и заглядывая глубоко в глаза. Юнги хмурится. И как Чимин мог подумать, что он, Мин Юнги, найдя истинного, оставит его?
— Я никогда, слышишь? Никогда не оставлю своего истинного, — глаза омеги выпучиваюся. Он подозревал, но не был уверен в том, что Мин его истинный. Омега прижимается губами к чужим в трепетном поцелуе и плачет, потому что терять связь с истинным больнее, чем с простым возлюбленным. Но посмотрят ли родители на то, что им с Юнги предназначено быть вместе? Вряд ли. Альфа сцеловывает слёзы и шепчет успокаивающие слова до тех пор, пока омега вновь не затихает.
— Раньше указанной даты я приехать не смогу, да и увезти тебя тоже, но… Есть кое-что, что я могу сделать прямо сейчас, — альфа ведёт носом от скулы до шеи омеги, вдыхая травянистый приятный запах. Чимин вздрагивает, понимая, о чём речь. Остановит ли это родителей? Этого придворный сказать не может, но то, что его будущий муж наверняка откажется от меченного омеги, знает точно. Никому такие не нужны. Никому, кроме законного владельца.
Прежде, чем ответить, Чимин отклоняет голову так, чтобы альфе было удобнее:
— Я хочу быть твоим.
У Юнги на секунду перестаёт стучать сердце. Чёрт подери, он так сильно хочет его всего прямо сейчас! Тело, душу, мысли, переживания, мечты — он хочет всего Чимина без остатка, а омега даёт это.
— Будет тяжело. Справишься, пока меня не будет? — взволнованно спрашивает альфа, оставляя поцелуи-бабочки на смугловатой коже. Если он поставит метку, родители Чимина наверняка вспылят, и позор их семье точно обеспечен. Сомнения заполняют мысли альфы. Стоит ли это делать? Да, конечно, он уверен в том, что станет влиятельным человеком в Хельцвуде, и не отдать за него Чимина будет глупостью, но перед этим омеге предстоит пережить много плохого. Юнги же хочет лишь одного — счастья для Чимина.
— Если это сделает меня твоим, если ты пообещаешь, что вернёшься, да, — слышит, и все сомнения отступают назад. Он отдаётся, позволяет и доверяет, вопреки тому, что будет плохо. Чимин любит его, и это самое важное.
— Метка — на всю жизнь. Ты уже не сможешь отвязаться от меня или сбежать. Точно хочешь этого? — Юнги напоследок заглядывает в чистые зелёные глаза. В них уверенность, любовь, и лишь капелька волнения. Чимин кивает в ответ и прикрывает глаза, когда его губы ласково накрывают чужие.
Юнги пробирается к шее медленно, растягивает момент, словно боится, что Чимин передумает, и даёт ему время на размышления. Но всё, что делает омега — подставляет шею, откидывая голову назад и зарываясь пальчиками в мягкие волосы. Альфа вдыхает аромат травы после дождя и не сразу понимает, что это их с Чимином запахи смешались, а когда понимает, когда слышит вздох омеги, видимо, тоже только понявшего, прикусывает нежную кожу, оставляя ещё один след. Действует медленно, аккуратно, оглаживает тело руками, пока ищет место для метки.
Носом утыкается в кожу над ключицей, целует, прикусывает, и снова целует, когда ноги Чимина обхватывают его торс. Чувствует, как руки Чимина оглаживают его плечи, рычит, вдыхает опьяняющих запах, и кусает рядом с загривком. Впивается зубами в тонкую кожу, слизывает капельки крови, кусает глубже, чтобы наверняка, пока Чимин постанывает, выгибается и вымещает боль, проходясь ногтями по голой спине альфы. Юнги прикусывает в последний раз, слизывает капельки крови и зацеловывает сначала место метки, а потом сцеловывает проступившие на глазах омеги слёзы.
— Я твой, — шепчет Чимин, обхватывая ладошками лицо Мина и улыбаясь, пока по щекам текут слёзы. И непонятно, то ли они от счасться, то ли от боли, то ли от того, что предстоит перенести. Омега закрывает глаза, оглаживая шею Юнги, когда тот склоняется и целует. Нежно, трепетно, с любовью. И остальное не важно, всё может подождать.
✤✤✤
Чонгук в оставшееся время не спит, наблюдает за спящим принцем, с заботой укрывает его лёгким летним одеялом, обнимает и оставляет на личике омежки лёгкие поцелуи, из-за чего он забавно жмурится и прячет личико во сне. Чонгук осознаёт, что Тэхён об этих поцелуях знать не будет, но ему необходимо касаться ровной смуглой кожи принца. Так он уверен в том, что ещё не уехал, что всё произошедшее этой ночью — не сон. За всем этим он даже не замечает, как подкрадывается холодное утро, и совсем не волнуется о том, что омеге нужно вернуться в свою комнату, пока не поздно и не встали слуги, которые, увидев принца, тут же разнесут новость о том, что он ночевал в комнате Чона, по дворцу. Чонгуку совершенно плевать, он не желает отпускать, и не отпустит омежку от себя ни на шаг в последние данные им секунды. Его слабость — Тэхён, и чем дольше он его видит, чем дольше ощущает наполняющий комнату аромат, тем сильнее он не хочет отпускать. И какая разница, что подумают придворные, слуги и, в конце концов, его родители, когда им обоим так хорошо вместе?
Когда время близится к шести, альфа, как был в спальных штанах, так и выходит из комнаты, чтобы недолго побыть одному и уложить мысли по полочкам. На улице холодно, а ночные сумерки уже рассеиваются, плавно перетекая в туманное, влажное и мрачное утро. За то время, пока принц Гримдольфа спал, пришли рваные тучи с порывистым ветром — видимо, будет ливень. Вокруг совершенная тишина, и, возможно, лучше бы её не было, потому что так мужчина слышит абсолютно все свои мысли, и те, о которых знать не хочет. Чонгук смотрит на восток, туда, где должен быть рассвет, успокаивает мысли, пока по коже его спины проходится холодок — это отрезвляет.
Уже завтра вечером он будет в Хельцвуде. Уже завтра вечером наверняка придётся встретиться с Хёнвоном и с сенатом, который не захочет ждать утра. Ещё через несколько дней брат умрёт. Возможно раньше. После будут похороны и коронация. А затем множество новых дел, задач и целей. И среди всего этого нет даже самой маленькой частички Тэхёна. Мысли смешиваются в одно, путаются, как ветер в ветвях тёмно-зелёных деревьев, и распутать их не удаётся. Чонгук желает, чтобы всё это поскорее кончилось, хотя сам страшится того, что должно произойти, желает, чтобы время двигалось медленнее. Потому что винит себя за смерть брата и за всё, что происходит. Альфа опрокидывает голову вниз, держась за перила, бессмысленно рассматривает расхаживающих внизу страж, старается на секундочку, хотя бы на секундочку, перестать думать, но не получается. Он безумно хочет остаться здесь, рядом с Тэхёном, чтобы всегда дарить ласку, поцелуи и свою любовь, чтобы видеть счастливую улыбку, светящиеся глазки и милую родинку на кончике носа. И так больно от того, что не может, что начинает злиться. Родись бы они в простых семьях, было бы легче, как ему кажется. Не было бы условностей, обязанностей и правил, которые они сегодня ночью разрушили полностью. Для них правила не нужны. И раз так, что мешает Чонгуку оставить всё это, увезти Тэхёна далеко-далеко?
За размышлениями о том, как было бы, если бы было по-другому, пока злится, Чон не замечает, как из комнаты на холод босиком и почти нагишом выходит омега. Вздрагивает, когда его талию обвивают тонкие, ещё тёплые руки, спрятанные в шёлк рубашки, которая совсем не помогает от пронизывающего холода. После ощущает тепло чужого тела со спины, но не даёт толком прижаться, разворачивается и обвивает руками талию только проснувшегося и ещё мило щурящегося юноши с растрепавшимися волосами и надутыми щёчками. Тэхён, как был в одной рубашке, так и вышел в ней, спросонья видимо даже не задумываясь о том, что на балконе их могут увидеть, и вряд ли, заметя, что оба они полураздеты, поймут правильно. Хотя и самого Чонгука в тихий, утренний, ещё спокойный час волнует далеко не то, о чём подумают люди.
— Ты сегодня мало спал. Почему встал? — заботливо спрашивает мужчина, прижимая дрожащее тело к себе сильнее. Тэхён явно не выспался, глазки его закрываются, хотя холод наверняка скоро разбудит.
— Тебя не было, и я… испугался. Открыл глаза, а тебя нет, — Тэ смущается собственной глупости и отводит взгляд. Слишком наивно было пугаться и искать альфу в комнате, а потом, найдя взглядом на балконе, тут же без раздумий выбегать. Но ему и правда стало страшно, что мужчина во время его сна мог уехать. Настолько страшно стало, что сердце колотилось бешено, а дыхание спирало, когда слёзы уже подступали. Настолько страшно, что он даже подумать не успел о том, что альфа вряд ли бы уехал, не попрощавшись. Настолько, что в Тэхёне даже смущение после всего случившегося отошло на задний план, уступая место страху одиночества. — Почему ты ушёл? — Чонгук хмурится, пока юноша ластится котёнком и утыкается носом в чужую грудь.
Как объяснить ту степень отчаяния, в которой он находится? Он совершенно не знает, что его ждёт, как себя вести и что делать. Не уверен, что получает место короля законно, боится, что люди его не примут, волнуется о том, что не удастся сделать всё, как надо. И больше всего волнует его именно то, что он не достоен. Он считает Хёнвона недостойным трона, и это действительно так, мнение его не поменялось. Но достоен ли он сам короны? Ответ на этот вопрос не даёт ему покоя. То, как он добивается цели, делает его недостойным, не говоря о том, что делал до этого. И альфа вчера вечером, перед тем, как разойтись по комнатам, ещё не зная, что омега сам придёт к нему, говорил об этом с Тэхёном, раскрыл ему все страхи, сказал о том, что на его совести слишком много плохого, что он жалеет о смерти брата, хочет вернуть время назад, но не может сделать ничего. Может лишь ждать и подчиняться обстоятельствам. То, что им с Тэхёном придётся расстаться на неизвестное время, лишь усугубляет ситуацию.
— Думаешь о том, о чём говорил мне вчера? — чёрт подери, Тэхён его, словно книгу читает. Чонгук в ответ отводит взгляд в сторону, а брови его сходятся к переносице сильнее. Юноша берёт лицо альфы в руки, заглядывает в глаза, в надежде помочь. — Помнишь, о чём я говорил? Ты не виноват в том, что выполнял приказы брата. Ты не виноват в том, что не предотвратил все те ужасные вещи, которые король делал, — Тэхён не говорит о том, что Чонгук не виноват в смерти своего брата — всё же у Чонгука был план убить его, поэтому говорить о том, что он невиновен, нельзя. — Ты берёшь его вину на себя. Быть королём сложно, и если при этом ты будешь винить себя за то, в чём не виноват, легче не станет. Прошу, отпусти это, — омега вновь утыкается носом в крепкую грудь. Чонгук выдыхает. Тэхён прав, совершенно прав. Но как отпустить вину за смерть Сехуна? Чонгук всегда, всегда будет виноват в этом, только потому что брат его — Хёнвон, виноват в этом. И он, Чонгук, не имеет права даже дышать рядом с Тэхёном, не говоря уже о том, чтобы любить его.
Вместо ответа Чонгук зарывается носом в мягкие светлые волосы, успокаивается, пусть и ненадолго, пока омега просит его отпустить это, оставляя на щеках Чона поцелуи. Это единственное, что позволяет альфе собраться с мыслями, и он не хочет знать о том, в чём будет находить силы, когда юноши рядом не будет. Ветер пронизывает тела, но им нисколько не холодно, ведь тепло они находят друг в друге, когда Чонгук сталкивает их губы на несколько секунд в мягком благодарном поцелуе.
— Скоро? — вдруг спрашивает Тэ, когда Чон отпускает его губы и ласково гладит щёку.
— У нас есть несколько часов, — Чон потирается носом о чужой, а потом обжигающе жарко, что идёт в контраст с погодой, целует, спускается рукой на ягодицу омеги и сжимает, пока руки Тэ ложатся то на его грудь, то на руки, то на плечи, пока сам омежка тихонько стонет, а щёки его покрываются румянцем. И плевать они хотели на то, что их могут увидеть — увидят, и пусть. — Нам нужно вернуться, иначе ты заболеешь, — альфа подхватывает омегу под бёдра, заставляет обвить свой торс ногами, а руками обвить шею, чтобы не упасть, и после несёт в комнату, попутно умудряясь закрыть двери.
А потом Тэхён уже и не помнит, как оказался в тепле на кровати под Чонгуком. Помнит лишь страстные глубокие поцелуи, укусы альфы по всему телу, его рычание, слова любви на ушко, море нежности и ласки, на которые Чон не скупился. Пока есть время, нужно насладиться им, воспользоваться по максимуму, и они делают это: дышат друг другом, касаются, целуются, даже смеются иногда, когда дурачатся. Время для слёз и печали ещё будет, и наступит оно очень скоро.
✤✤✤
Я сдаюсь.
В этот раз никто не победит.
Просто вернись обратно.
Я бегу к тебе,
Поднимая белый флаг.
После завтрака, когда Чонгук уводит Тэхёна в уже бывшую его комнату, когда говорит последние слова, когда Тэхён отдаёт рисунок альфы ему самому, когда Чонгук надевает на палец омеги кольцо с солнцем, а после показывает своё, с луной, когда остаются считанные минуты до отъезда, а губы их сталкиваются в последних, жадных и страстных поцелуях, по щекам Тэхёна скатываются первые слёзы. Их Чонгук умудряется сцеловать и сдержать, шепча что-то о том, что обязательно ответит на те длинные письма, которые омега обещает писать каждую неделю.
Но наступает последняя минута. Чонгук вместе с Юнги и провожающими выходят на холодный двор, где уже стоят готовые кони. Ветер к этому времени становится бешеным, а небо усеяно свинцовыми рваными тучами. Альфе предлагают переждать непогоду, но Чонгук отказывается, когда Юнги мотает головой — времени слишком мало. И пока Юнги прощается со слишком тихим в это утро Чимином, Чон быстро перекидывается последними словами с Намджуном, который даёт ему свиток с письмом от самого себя, мягко улыбается на первые поздравление с победой, кланяется ему. Затем прощается с Джином, обещает ему вернуться, просит позаботиться о Тэхёне, пока его не будет, получая мягкую улыбку. Затем следует Ёнху. С ним альфа переглядывается и кивает. Ему он уже сказал последние слова вчера вечером. Чимина, обнимающего Юнги, Чонгук решает не беспокоить, чутьё ему подсказывает, что вчера между ним и его другом что-то произошло, а потому мешать им сейчас не стоит.
Когда очередь доходит до Тэхёна, начинает накрапывать мелкий дождь. Чонгук, не стесняясь ни прислуги, которая выглядывает из окон вместе с придворными, ни родителей омеги, обнимает его так крепко, как может.
— Я вернусь. Слышишь? — принц часто-часто кивает, смотря уже блестящими от слёз глазами в его и цепляясь пальчиками за плечи. Ему совершенно всё равно на родителей, Чимина, Ёнху, Юнги. Да на весь мир всё равно. Главное — видеть тёмные, любимые глаза, впитывать последние слова, вслушиваясь в хрипловатый голос. — Не плачь много, ладно? Ты — моё Солнце, помни об этом, — альфа прижимается своими губами к чужим в поцелуе, и обоим совершенно плевать, что где-то совсем рядом стоят люди.
Тэхён зарывается в объятия Чона глубже, утыкается носом в его грудь и вдыхает аромат альфы последний раз, старается сделать это так глубоко, чтобы хватило на всё время, пока Чона не будет. По щекам его бегут слёзы. Мужчина, словно угадывая желания юноши, шепчет:
— В твоей комнате, на постели, лежит мой подарок тебе. Я знаю, что это не заменит меня, но когда станет совсем плохо, вспомни о нём, хорошо? И дождись меня, Тэ, я молю тебя, дождись! — Чонгук, не дожидаясь ответа, вновь целует, но уже глубже, в то время как слёзы омеги смешиваются с усиливающимся дождём. Поцелуй выходит отчаянный, солёный от общих слёз, такой, на какой омега не может не отвечать. Он зарывается в Чонгука, как в одеяло, не желает вылезать из-под него, постанывает в поцелуй, когда языки встречаются и сплетаются.
Чонгук отстраняется, последний раз заглядывает в светлые голубые глаза, оглаживает щёку, оставляет лёгкий поцелуй на кончике носа, и направляется к коню, стараясь не оглядываться. Знает, что омега сейчас плачет, что наверняка слёзы его уж превращаются в истерику, но знает и то, что чем дольше задерживается, тем сложнее будет отпустить. Знает, что Ёнху и Чимин рядом с ним. Он осматривает дворец в последний раз, осматривает провожающих его, и упрямо старается не смотреть на Тэхёна, потому что знает, что будет больнее, если увидит его страх и отчаяние. Не сможет оставить. И пускает коня…
Кони скачут уже далеко, а дождь становится ливнем, когда Тэхён бежит за ними и кричит, молит остановиться. Джин плачет, отворачиваясь и даже не пытаясь остановить сына — знает, что это бесполезно, ведь был когда-то на его месте. Намджун с болью в глазах наблюдает, а затем тоже отворачивается, помогая мужу успокоиться.
А Тэхён бежит. Бежит так быстро, и кричит так отчаянно, пытаясь, чтобы голос его Чонгук услышал сквозь шум нарастающего дождя, что ему кажется, словно весь мир слышит его. Весь мир для него — Чонгук. И он слышит. Резко останавливает коня, оборачивается, тут же спрыгивает, и на лету подхватывает омегу, покрывая его уже мокрое и от слёз, и от дождя лицо беспорядочными поцелуями. И они не замечают, как детские поцелуи перерастают в большее, когда уже мокрые руки Чонгука пробираются под тёплую рубашку омеги, когда тонкие пальчики зарываются в мокрые тёмные волосы, когда языки отчаянно сплетаются в последнем танце, когда нет воздуха совсем, но он им не нужен. Чонгук жарко целует, прикусывает чужие губы, сжимает тонкую талию, рычит, пока Тэхён плачет, ластится к нему, в поцелуй молит о том, чтобы не оставлял. Чонгук ненадолго отпускает омегу и замечает сзади Ёнху. Вновь целует, но уже с большей страстью, а потом резко отпускает и передаёт в чужие руки. Сердце его обливается кровью.
— Вы обещали, — напоминает Чон, пока Тэхён в отчаянии плачет и рвётся к нему из неродных объятий, бьёт плечи Ёнху кулачками и проклинает его. Чонгук заставляет себя оставить омегу и сесть на коня. Он должен сделать это. Он обязан прекратить всё это и сделать так, чтобы Тэхён стал его. Но для этого должен стать лучше, исправить свои и чужие ошибки по возможности. Лишь тогда будет достоен истинности, которую ему подарили звёзды.
— Не сомневайтесь во мне, Ваше Высочество, — кивает Ёнху.
А Чонгук последний раз смотрит на уже тихо плачащего Тэхёна, шепчет одними губами «люблю», а после пускает коня, больше не оборачиваясь.