𝖆𝖕𝖕𝖑𝖊𝖘 𝖋𝖔𝖗 𝖍𝖊𝖓𝖗𝖎𝖊𝖙𝖙𝖊

— Делай так, как тебе хочется, только постарайся не цепляться зубами, — шумно сглотнув, произносит молодой господин, а после, откинувшись на покрывало затылком, подставляя себя уязвимого, словно мысли читает: — Но я в любом случае буду в восторге.
— Даже если у меня не получится?.. — Чонгук слегка дрожащей рукой позволяет себе побыть наглым сегодня — обхватывает пальцами налитый ствол и осторожно ведёт вниз по нему, мягко двигая кожу и ощущая тепло чужого детородного органа.
Наградой за это является стон. Он гортанный и низкий, негромкий, едва-едва слышимый, на самом-то деле — тело Тэхёна отзывается на такую простейшую ласку порывисто, чутко.
Чонгук делает движение резче. Новый стон звучит громче.
Лучшая музыка.
— Даже если у тебя не получится, — несколько нервно смеётся Тэхён, шумно дыша.
— Тогда от чего быть в восторге? — пока он ему отвечает, всё ощущается легче: по крайней мере, Чонгук позволяет себе наклониться над тёмной головкой и на пробу мазнуть по ней языком.
Тэхёна там, под ним, дёргает, как от удара.
— Потому что ты попытался. Решился и... — ахает громко, когда юноша всё-таки смыкает губы на его естестве в неловком движении, — ...пошёл на такой шаг... для меня.
Чонгук понимает и отчётливо верит в эти слова — граф всё ещё не дал ни единого повода, чтобы усомниться в себе, и именно это — причина, по которой ему больше не страшно. Напротив: реакции тела, столь невероятно чувствительного, его поражают, дурманят и раззадоривают. Когда Тэхёну от его таких простых действий так хорошо, Чонгук хочет быть лучше. И больше стараться — не только сейчас, но и в общем.
Он своего господина хочет радовать до невозможного.
Хочет показывать, что Тэхён ему настолько же важен и нужен, как он сам важен и нужен Тэхёну.
Жаждет учиться приносить ему удовольствие любого характера — от духовного до простейшего плотского.
Чонгук старается, правда. Очень старается, крепко зажмурившись и жалко цепляясь пальцами за ткань чужих приспущенных брюк: брать глубоко он даже не пробует, совсем не пытается, поскольку уверен, что это всё сделает хуже. Поэтому старается делать всё так, как могло бы понравиться ему самому — в конце концов, в том, что сейчас происходит, нет ничего сверхъестественного.
Хотеть доставлять удовольствие тому, к кому так открыто, пылко и доверительно — это нормально. А слушать множество звуков, которые молодой господин сейчасдарит, запустив пальцы в тёмные вихры, и вовсе кажутся невероятнейшей музыкой. Тэхён мягко, нежно, однако уверенно его направляет: при лёгком нажатии на голову Чонгук, подчиняясь, старается брать его естество чуть поглубже в ответ на очередной лёгкий, невесомый толчок снизу вверх. А когда пальцы слегка расслабляются, то позволяет себе двинуться по стволу вверх, стараясь создавать большое количество трения что языком, что губами.
— Ты такой молодец... — хрипло посмеиваясь, шепчет Тэхён, задыхаясь и не стесняясь быть несколько шумным: последние гласные тонут в низком, совсем не задушенном и откровеннейшем стоне, который срывается с наверняка истерзанных губ. Чонгуку не видно — он в данный момент сосредоточен совсем на другом, но почему-то уверен: граф, стараясь спокойно лежать, терзает зубами свой рот в попытках сдержаться.
От таких откровений приятно тяжелеет внизу живота: юноша добавляет слюны, чтобы скольжение губ было мягче и легче. На вкус Тэхён необычен и непривычен, однако вовсе не неприятен: солоноватость и вязкость столь желанного тела не причиняют никаких неудобств...
— Я... в восхищении... — Тэхён задыхается. И ускоряет толчки, выдохнув вымученно.
...что не скажешь о том дискомфорте, что дарит ему его собственное: в паху сильно режет давлением ткани, и сам Чонгук только и может, что простонать что-то несвязанное, вбирая ртом возбуждение своего господина, и даже несколько давится, когда хватка в его волосах резко усиливается.
— Мой одуванчик, я сейчас... — раздаётся там, несколько выше. — Пожалуйста, остано...
Однако Чонгук мычит отрицательно и сжимает губы плотнее — осторожно, так, чтобы не причинить боли случайно. И ускоряется.
Когда между ними был тот момент в кабинете, граф был сосредоточен на том, чтобы сделать первый серьёзный шаг вверх по лестнице их отношений. Оттого, сосредоточенный на заботе о своём одуванчике, не позволял себе вольности в том, чтобы быть достаточно шумным — не то, что сейчас, когда Чонгук решил стать куда посмелее.
Стоны Тэхёна в пик удовольствия слаще любого десерта из тех, что Чонгуку когда-либо доводилось вкушать за всю свою жизнь. Они гортанные, низкие, чувственные, идущие от самого сердца, но вместе с тем — ломкие, хрупкие в своём остром коротком мгновении и ощущаются до невыносимого жарко, потому что такое юноша от своего господина слышит впервые.
А вкус его семени — несколько вязкий, солоноватый и с лёгкой горчинкой — ложится ему на язык не просто без тени брезгливости, а с позорнейшим выдохом. Такого напора эмоций один одуванчик, крайне неопытный и смущённый до ужаса, эмоционально не смог удержать, а потому, всхлипнув, изливается сам — себе же в штаны, трясясь крупно бёдрами и наверняка выглядя до ужаса жалко.
Подумать об этом не успевает: Тэхён садится в постели достаточно быстро. Губы, как и предсказывалось, чертовски измучены — вспухшим алым пятном на красивом лице выделяются. А выражение... острое, чувственное, пронзённое невероятнейшей нежностью: брови надломлены, глаза блестят лаской, и касание, которое Чонгук ощущает на своём подбородке мгновением после, едва-едва ощутимо.
— Мой одуванчик... — негромко звучит в тишине, нарушаемой треском поленьев в камине. В двух словах — столько эмоций от облегчения до безграничной любви, что Чонгук враз задыхается. Однако стойко глаз от чужих не отводит — всё для того, очевидно, чтобы увидеть улыбку нежнейшую, с которой молодой господин подтаскивает его к себе по постели одним сильным движением.
Так, чтоб к себе прижать, сжав в крепких объятиях.
Так, чтоб во вспухшие губы впиться своими истерзанными.
Так, чтобы на вкус самого себя ощутить, сплетясь языками, прикоснуться к струнам души одного мальчишки-садовника умелыми пальцами.
И сказать в поцелуй тихое-тихое:
— Чонгук.
— Да?..
— Я так сильно люблю тебя.
И сердце удар пропускает.
— Я тебя тоже... Тэтэ.
***— Почему одуванчик? — бурчит Чонгук ещё две недели спустя, игнорируя недовольство Софи, которой теперь приходится исправно бегать галопом: в седле он себя уже ощущает невероятно уверенно, и по этой причине Тэхён, хитро ему улыбаясь, сообщает о том, что их тренировка сегодня будет короче обычного.
Он вообще сегодня какой-то... другой. Не в плохом смысле, конечно, а будто что-то задумал — из категории, когда чертовски уверен, что Чонгуку это понравится, но распространяться о сюрпризе не хочет.
Вот и сейчас, привалившись к стволу широкого дуба, граф ухмыляется, внимательно изучая собственную ногтевую пластину. Чертовски красивый в своём одеянии для прогулок верхом, вот только тёмно-синий жакет сменился на новый — тёмно-бордовый.
— Почему я так тебя называю? — уточняет этот хитрец с широкой улыбкой. Чонгук, наворачивая круги вокруг дерева, чтобы хорошо его слышать, посылает вперёд лентяйку Софи — кобыла слегка запыхалась от бега и сейчас нормализует дыхание шагом.
— Именно.
— Потому что ты очарователен в своей простоте и гармонии, — хитрость на нежность меняется: лицо господина сильно смягчается. — Хрупок внешне и мягок, как одуванчик: кажется, что дунь — ты исчезнешь. Но ты упорный и стойкий. Сильнее, чем многие. Сильнее, чем я, — отмечает, а после, достав из нагрудного кармана часы, переводит взгляд юноше куда-то за спину. — Как по минутам.
— О чём ты?.. — начинает было Чонгук, оборачиваясь, но сам себя обрывает, увидя, как в их сторону направляется Герман, ведя под уздцы Генриетт.

***********************************
еще одна глава))).