Чигуки

Теплый проливной дождь орошал пустынную улочку недалеко от национального Сеульского университета, где худенький омега с наслаждением подставлял лицо быстрым освежающим каплям. Погода была потрясающей настолько, что впору было снять обувь и пробежаться босиком по только что образовавшимся лужицам.

Омега счастливо улыбался и сильнее мочил и так прилипающую к телу одежду. Рубашка настолько сильно пропиталась струями стекающего дождевого потока, что её можно было смело отправлять на свалку: товарный вид пропал, и теперь шатен напоминал больше бомжа с вокзала, чем приличного человека. Но Паку было всё равно, он лишь ярче улыбался да кружился вокруг своей оси, радуясь возможности повеселиться под атмосферными осадками, падающими с неба, как в детстве. Омега, наверное, от вселенской радости и хвостиком бы повилял, если бы он у него был. Слишком уж щенячьи повадки были присущи пареньку.

За всей этой картиной со стороны наблюдал темноволосый альфа, стоящий под небольшим навесом, закрывающим его от летнего дождика. Он с пару минут умилялся открывшейся картине, а затем двинулся в сторону омежки, не забыв при этом раскрыть цветастый зонтик, создающий барьер между ним и каплями с неба.

Альфа медленно, но уверенно двигался в сторону Чимина, желая поскорее укрыть того, защитить, а главное не дать заболеть. Летние дожди хоть и тёплые, но не всегда безопасные. А если учесть везучесть шатена к возможности подхватить простуду, ничего при этом не делая, можно сделать серьёзный вывод: омега явно не отделается простым насморком.

Брюнет тихонько подошёл сзади, закрывая Чимина зонтом и обхватывая хрупкое тельце поперёк талии, прижимая ближе к себе. Спина шатена плотно уперлась в твёрдую грудь альфы, чувствуя защиту. Омега даже не вздрогнул, только ластился сильнее и расслаблялся, обволакиваемый терпким мужским запахом своего альфы.

— Ты почему опять испытываешь моё терпение? — горячий шёпот куда-то в шею, и у Чимина поджилки трясутся.

— Чонгука, — жалобно и по-детски наивно, — но ведь дождик такой тёплый. - Я просто хотел немного посмотреть на него вот так, высоко задрав голову к небу, — омега, будто демонстрируя сказанное действиями, поднял голову к небу, но увидел лишь яркую ткань зонта.

— Ты такой ребёнок ещё, — говорит альфа, а Чимин, стоя к нему спиной, чувствует его улыбку, сам при этом заметно дёргая уголком губ. Его альфа просто не может на него обижаться, даже если кажется строгим.

— Но ты же любишь меня, правда? — не вопрос — утверждение; Чим разворачивается в объятиях, становясь лицом  к Гуку, ярко сияя при этом. Одна улыбка омеги может осветить не одну улицу. Он — как маленький фонарик, освещающий путь Чонгука, не дающий ему заплутать в собственной судьбе.

— Пошли домой, — сдаётся брюнет, не в силах долго сердиться на умилительную мордашку шатена. Любоваться вот так своим омегой — одно удовольствие. Но в то же время это ещё и пытка. Чимин сводит с ума, заставляет забыться, полностью отдаваясь животным инстинктам, голова в такие моменты отключается, бросая своего хозяина на произвол судьбы. Крыша с издевкой машет ручкой и посылает на три весёлых буковки.

Чонгук ещё мгновение зависает на контуре лица омеги, взглядом очерчивая губы, чмокая и отстраняясь.

— Все, идём, — Чонгук тянет Чимина за ладошку вперёд, заставляет быстрее перебирать ножками, омега старается, но поспевать за брюнетом не может чисто физиологически. Ноги шатена заметно короче альфьих, отчего он лишь смешно ими семенит да забавно бурчит, гневаясь на природу за такую несправедливость.

— Вот же вы, альфы, — ругается Чимин, а сам похож на трогательную булочку с ножками и ручками, которые немного пухловаты, но нежны и приятны на ощупь. Целовать пальчики омежки на руках и ногах — сродни помешательству. У Чонгука сплошной фетиш в отношении омеги, а Чимин и не против, он позволяет Чонгуку всё, при этом громко хохоча и сильно брыкаясь. — Поотращиваете себе конечности, как башни ходячие, ей-богу, а нам, омегам, потом за вами бегай. Где в этом мире справедливость?

Чонгук на реплику только хмыкает и ладошку сжимает сильнее, переплетая свои пальцы с пальцами омеги в крепкий замок.

— Чимина, ну правда, — уже злится брюнет, — шевелись быстрее, не хватало, чтобы ты опять подхватил простуду, мы только две недели назад вылечили тебя с горем пополам, решил опять слечь с температурой?

— Я, что ли, виноват, что у тебя вместо ног ходули?! — Чимин вскипает и обгоняет альфу. — Ну не могу я быстро ходить, — дуется и ногами только не топает от досады.

Остальной путь до общаги, в которой жили парни, прошел в молчании и громком сопении Чимина.

Дойдя до заветного здания, оба торопливо прошли коридор до своей комнаты, быстро зашли внутрь, скидывая обувь, и занялись каждый своими делами: Гук ушёл ставить зонт сушиться, а Чимин улепетал в ванную комнату, дабы избавиться от мокрой, неприятно липнущей одежды.

Чонгук, проводив удаляющуюся спину своего омеги, в очередной раз за день хмыкнул и пошёл в сторону ванной.

На его счастье, дверь была не заперта, поэтому он с лёгкостью попал в помещение, где двумя минутами ранее скрылся Чим.

Альфа, зайдя, застал слишком забавную картину: пыхтящий Чимин, застрявший в сантиметрах мокрой и холодной ткани, всеми силами пытался выбраться из плена, да вот только ничего путного не выходило.

— Иди сюда, — мягко позвал Чонгук, хватая омегу за бедро, двигая ближе к себе. Сильные руки альфы в два счета расправились с мучителем шатена: Гук сначала аккуратно высвободил ручки омеги, а затем и голову, стараясь не задеть уши. — Ну вот и всё, лапушка, — рассмеялся брюнет и чмокнул омегу в нос.

Чимин обиженно фыркнул и отвернулся, принимаясь за штаны. Но даже они были против Пака, не желали сниматься, застревая ровно на половине.

— Чимина, ты такой проблемный, давай помогу, — Гук поднял Чимина над полом и усадил на стиральную машинку, чтобы стянуть уже эти треклятые узкие брюки.

— Сам ты проблемный, — Чимин показал альфе язык и ущипнул за руку.

— Чимин, я не понимаю, чего ты сегодня добиваешься! Что я тебе сделал? Обидел? Ты скажи, если я глупый. Я всего-навсего забочусь о тебе, разве нельзя? У тебя здоровье и так не ахти, а ты ещё и под дождём умудряешься мокнуть, ну не дурачок? Я же о твоей бедной попке забочусь, лишь бы тебе хорошо было. Ты для меня всегда на первом плане. Но почему-то того же в отношении себя я не чувствую. Ты постоянно бузишь и огрызаешься, а ещё вредничаешь и кровь мою пьёшь. Если не устраивает тебя такой альфа, то пожалуйста — вперёд, я держать не буду, раз уж ты меня не ценишь.

— Кто сказал, что я тебя не ценю?! Я всегда принимаю твою ласку и заботу, но просто иногда ты слишком сильно забываешься. Я не твоя собственность. Да, мы встречаемся, но на этом всё. Я люблю тебя, но я не могу терпеть, когда ты ограничиваешь мою свободу. Я не тепличный цветок, я живой омега со своими желаниями и потребностями. Я лишь хочу, чтобы ты научился мириться с этим, принимая. Иначе я просто не вижу смысла стараться удерживать отношения на плаву. Я так не хочу.

Чимин закончил гневную тираду и уставился на альфу, не отводя взгляда.

— Хорошо, я понял. Видимо, я недостаточно стараюсь для тебя. Впредь не буду так заморачиваться. Это твоя жизнь, твоё здоровье. Делай как знаешь, только вот потом не жалуйся, жалеть не буду.

Брюнет спустил омегу с машинки и запихнул в душевую кабину, ставя под горячий душ. Единственное правильное сейчас решение — отогреть Чима, не давая окончательно околеть после дождя.

— Ты, как всегда, всё не так понимаешь. Кто из нас двоих ещё больший ребёнок? — Чимин перекрикивает шумящую воду и смотрит на Чонгука выжидающе. — Быстрее залазь сюда, если тоже не хочешь заболеть. Ты хоть и был под зонтом, а от меня изрядно промок.

Альфа тупо застыл, переваривая всё услышанное. Характер Чимина не сахар, он всегда об этом знал. Но вот такие перепады настроения порядком бесили. Чонгуку просто надоело жить как на пороховой бочке, ожидая, когда фитиль догорит и все взорвётся. Именно так чувствовал себя брюнет в отношениях с Чимином.

А отказаться от них всё равно бы не смог. Никогда бы не смог. Лишаться возможности по утрам лицезреть сонную мордашку, что забавно морщит носик, стоит наглым лучам солнца пройти сквозь занавеску и упасть на лик его лапушки — даже под дулом пистолета глупо и безрассудно.

Чонгук ещё с мгновение оставался в прострации, прежде чем снять с себя всю одежду, оставаясь голышом, и ступить под кипяток, греющий его мальчика.

— Чимин, — вдруг начал брюнет, смотря сверху вниз на омегу, читая в его глазах обожание. КАК? Беситься, вопить, бурчать, обижаться — а затем наивно так глядеть глазками, похожими на зерна кофе. Альфа не мог уложить в своей голове, как его Чимин может вот так переключаться. Словно у него где-то есть кнопочка, нажав на которую можно сменить функционал шатена на раз два. — Чимин, — ещё раз начал Гук, прочистив горло, — не убивай меня, прошу. Я так устал, устал жить, каждый день думая, что он последний. Твои закидоны когда-нибудь меня убьют, честно тебе говорю.

— Прости, — тихо и едва слышно; ну вот, снова кнопочка переключилась. — Ничего не могу поделать со своим характером, я и сам страдаю от того, что постоянно делаю тебе больно. Но никогда не могу себя остановить, — голова виновато опускается вниз.

— Просто постарайся не говорить таких слов, от которых мне иногда хочется тебя ударить. Хотя я этого себе никогда и ни за что не позволю. Но даже моему терпению рано или поздно придёт конец. Не хочу, чтобы ты дошёл до этой грани.

Мягкий поцелуй опускается на острое плечико омежки, двигается плавно по изгибу вниз, по месту, где проходит лучевая кость, затем совсем низко — близко к запястью, яркий чмок и замысловатые узоры, вырисовываемые губами брюнета.

Дыхание омеги срывается, становится прерывистым, едва ощутимым, но лёгким и эротичным.

Этот омега даже дышит настолько сексуально, с задержками, выдохами, резко, что пелена возбуждения застилает глаза.

Чонгук повторяет путь поцелуя по руке уже в обратную сторону, доводя его до чувствительного места за ушком, звонко целует самую мочку, а затем слегка покусывает, чем вызывает скулёж Чимина — эрогенная зона.

— Сегодня ты плохо себя вёл, Чимина, — замечает Чонгук и крепко хватает омегу за ягодицу, тут же оставляя красный след. — Ты должен быть наказан.

— Я очень плохо себя вёл, папочка, — подыгрывает Чимин и ведёт ноготком по прессу альфы, останавливаясь в миллиметре от паха. — Я очень хочу быть наказанным, папочка, — пошло облизывается и опускается на колени так, что член альфы, успевший прийти в возбужденное состояние от одного дыхания омеги, упирается аккурат в пухлые алые губы шатена.

— Чимина, только не говори, что это то, о чем я думаю, — альфа хватается руками за выступы душевой кабины, сейчас умелый ротик Пака будет творить невообразимые вещи.

— Чимини умеет быть ласковым, — улыбается и касается основания члена альфы, проходит шершавым языком по всей длине, облизывает алую головку и берёт во всю длину.

Ноги Чонгука подкашиваются, во рту засуха, а из груди вырывается хриплый стон.

— Чимина, — Чонгук торопливо толкается в рот омеги, задевая глотку, шатен слегка закашливается, но работать ртом не перестаёт, лишь усиленнее ласкает плоть любимого и разве что не мурлычет от удовольствия, пуская по горлу вибрации, что придают удовольствию альфы новые оттенки. — Хватит, — Чонгук обрывает Чимина на самом интересном: омега уже вошёл во вкус, заметно быстрее толкая себя на член своего альфы, а тот, чувствуя, что доходит до конца, так не вовремя прерывает игры Чимина и резко дергает вверх, разворачивая спиной к себе. — Сегодня без прелюдий, любимый, — торопливые поцелуи в лопатки, резкий толчок сначала лишь головкой.

Альфа делает пробные движения, давая Чимину привыкнуть. Член Чонгука большой и толстый, поэтому всегда тяжело идёт в Чимина.

Омега сладко стонет и извивается, желая насладиться полностью, почувствовать единение тел. Но понимает — рано.

Брюнет ещё пару раз толкается едва ощутимо, одной лишь головкой, сильнее раззадоривая омегу, у которого от нетерпения зуд в попе и желание чего-то крепкого в себе.

— Чонгука, давай, — омежка даёт паре зелёный свет, и Гук входит полностью, отдаваясь блаженству. Тугие стенки ануса Чимина раздвигаются под напором пениса Гука и принимают плоть окончательно, обволакивая своим бархатом, пуская цветные пятна перед глазами. Невероятно тугой, но восхитительно охеренный. Зад Чимина хотелось иметь постоянно, брать везде, на каждой поверхности, в любом месте, будь то обычная спальня дома, родительская комната, — так даже экстремальнее, — институтская подсобка или же парковка возле торгового центра. Этого омежку всегда хотелось любить долго-долго, нежно-нежно, тягуче-приятно, по-особенному волнительно.

Каждый раз — как первый. Чонгук не переставал удивляться тому, как каждый его секс с Чимином отличался от предыдущих. Не было заурядной постоянности. Всегда что-то особенное. От этого сердце альфы заходилось в галопе, разнося своеобразное тепло по всему телу.

Влажные шлепки тел, тяжёлое дыхание — одно на двоих — и стуки сердец в унисон. Шум воды и её потоки, уносящие в сток стекающую смазку и сперму с тел пары.

Настоящая любовь — странная, но до одури приятная, сносящая заслонки.

Двое, живущие от мига до мига лишь вместе.

Пусть с ссорами, упреками и обидами. Но главное, с огромнейшим светлым чувством.

Один любит, готовый жизнь положить, но не упустить своего счастья. А второй принимает любовь, отдавая взамен свое сердце.

Наверное, ничего и никогда не сможет разлучить их. Лишь случай судьбы или их глупая ошибка. Ошибка, которую они не позволят себе совершить.