Dead Flowers

Чонгук ненавидит свой запах. Ненавидит с того самого момента, когда в тринадцать лет вокруг тонкого запястья появилась вязь с нечитаемыми иероглифами, обозначающими имя его Пары, и когда по его маленькой комнате, слишком душной для сентября, разнеслись сразу несколько запахов, смешавшихся в один, что было довольно редким явлением. Но для мальчика, что тогда, что сейчас, это было не «уникальностью», а неподъёмным грузом, тем, что придавливало его к земле и не давало свободно дышать. Лилии, гвоздики, гладиолусы и хризантемы. Вот, чем пахло от Чонгука. Запахом могильных цветов, запахом чего-то безгранично горького, невыносимого, что оседало пылью на коже и заставляло других людей отворачиваться от Гука, словно мальчишка прокажённый, словно он сам несёт за собой смерть.

И вроде бы не было ничего такого, что могло отталкивать – Чонгук с детства был крайне общительным мальчиком, дружелюбным, умным. Он имел множество друзей и в целом был просто душкой для взрослых, которые любили его тискать и тягать за щёки. Золотым ребёнком, прекрасным сыном и одним из лучших в своём классе. Только вот после того самого первого дня сентября, когда дети, толком ещё и не отошедшие от каникул и не готовые к годовому заточению в четырёх стенах, а Гук корчился в своей постели, пытаясь содрать с горящего острой болью запястья кожу и ловил ртом воздух, с того дня, когда его собственный запах , наконец, пробудился, вокруг Чонгука как-то незаметно образовалось пустое пространство, которое с каждым днём становилось всё больше.

 Сначала это были совершенно незнакомые люди, которые раньше улыбались, а теперь смотрели с презрением, захлопывая двери прямо перед носом Гука и грубо толкая его плечами, проходя мимо. Потом учителя, когда его попросили пересесть на последнюю парту у вечно теперь открытого окна, чтобы запах хотя бы немного выветривался. А за ними и бывшие друзья, которые вдруг оказались совсем по другую сторону от мальчика, за чертой, которую сами же и провели. Добил себя Чонгук сам – всеми силами скрывая от родителей эмоции, оставляя обиды и разочарования в себе, он закрылся от них, не подпуская ближе, потому что был слишком горд для того, чтобы жаловаться и принимать жалость. Хотя иногда, когда на болезненно-светлой коже оставались россыпью слишком больные синяки, этого хотелось, но гордость затыкала все остальные чувства, заставляя делать вид, что всё в порядке и ночью, тайком, замазывать тёмные отметины, рассыпанные по всему телу, тихо шипя от боли и горечи к самому себе. Потому что, чёрт возьми, ему ведь всего тринадцать, он обычный ребёнок, и запах не выбирал, и странные закорючки на запястье – тоже, не хотел всеобщего осуждения и ненавидящих взглядов. Но, похоже, этого никто не понимал, а лучше, как обещали родители, не становилось – спустя три года перед ним всё так же закрывали двери, смеялись за спиной и больно тыкали неожиданно острыми пальцами под рёбра.

В шестнадцать всё стало восприниматься несколько легче, хоть явных сподвижек к этому и не было и люди не стали смотреть с прежними добродушными улыбками, а одноклассники не перестали заливать краской его шкафчик и сыпать битое стекло в сменную обувь и рюкзак. Просто Чонгук смирился с тем, что таблетки, призванные глушить запах, делая его практически неощутимым, на него не действуют совсем. Привык к тому, что от одежды запах не отстирывался ни одним средством, к тому, что вечные пластыри и бинты всегда будут на его коже, залечивая синяки, к тому, что переехать в другой город, как отчаянно хотелось, или хотя бы в другой квартал, тоже не получится. Никто не хотел покупать дом, который весь пропах могильными цветами, а до второго этажа, где концентрация запаха становилась почти невыносимой, потенциальные покупатели даже не доходили. Привык и просто устал надеяться на что-то лучшее или нейтральное, потому что неровные закорючки на запястье изо дня в день напоминали, будто бы и всех вокруг не хватало – ты дефектен, и Пара, которая даже не пожелала внятно обозначить своё существование, вряд ли оценит рядом этот «запах смерти», как уже давно успели окрестить соседи. И так было не лучше, но действительно проще – потому что не обращать внимания на тычки со всех сторон оказалось намного легче для Чонгука, чем попусту рефлексировать от того, что никогда не поменяется. Не в этой жизни, уж точно.

И, может, этому немного – ну совсем чуть-чуть – поспособствовал вечно улыбчивый, пахнущий мёдом и корицей, не способный усидеть на одном месте и словно с шилом в одном месте Чимини (вообще-то Пак Чимин, но он настоял, чтобы Чонгук называл его так и никак иначе). Парень, который неожиданно ворвался в его жизнь, перевернул привычный распорядок с ног на голову и, похоже, был вполне доволен положением вещей и собой тоже. Самого Гука, разумеется, никто не спрашивал. Просто Чимин, неожиданно решивший перевестись в их школу, тот самый Чимин, который при входе в класс споткнулся о порог и чуть ли не растянулся перед доской, рассыпав из своего не до конца застёгнутого рюкзака по полу карандаши и ручки, совершенно дебильно улыбающийся Чимин со слишком высоким голосом и девчачьим смехом, почему-то решил подсесть именно к Чонгуку. И именно Чонгука начать называть «милашкой» и, всего-то через неделю молчания со стороны младшего и постоянной болтовни со стороны Мина – лучшим другом. Вот так всё просто. 

Чимину - нет, разумеется, Чиминни! - оказалось наплевать на презрительные взгляды, предназначенные теперь и ему тоже, на почти постоянное игнорирование со стороны Гука и на «запах смерти», который так пугал всех - он от этого запаха просто балдел. Тыкался иногда носом в холодную шею младшего и неизменно получал в ответ болезненные тычки под рёбра и возмущённый до глубины взгляд, и только улыбался на это, разумеется не переставая делать. Неожиданно и ново для Чонгука Мин оказался ещё тем тактильным маньяком. Это было странно, потому что уже давно никто не пытался до него даже дотронуться, а этот ненормальный всё время лез обниматься, держаться за ручки и щипать за бледные щёки, которые после становились ярко-пунцовыми. Сколько бы Гук не пытался бегать от старшего, дичась такого внимания и интереса к себе и стараясь отвязаться, Чимин всё равно как-то незаметно всегда оказывался рядом, никогда не обижался на колкости и только улыбался своей широченной улыбкой и протягивал какую-нибудь вкусняшку. 

Вот как-то так, совершенно незаметно для Гука, но с упорством барана, Мин стал частью его жизни, уже не являясь лучшим другом только односторонне. Удивительно, но родители и даже старший брат, который довольно редко приезжал домой, сразу приняли Чимина на «ура», радуясь, как маленькие, тому, что их младшенький наконец-то привёл в дом друга, а ведь они уже и не ждали. Этим, конечно, близкие несказанно смутили Гука, заставляя его хотеть нечаянно выйти из окна, но чем чаще Чимин приходил к ним, тем легче ему было переносить умилённые взгляды мамы на уплетающем её фирменные пирожки друге. И, сейчас уже точно, Чонгук ни капельки не жалел, что не оттолкнул старшего, как и всех остальных, хотя действительно мог, и что Чимин оказался настолько настырным, что смог пробить его защитный панцирь, который Гук создавал вокруг себя долгие три года. Но Мину, разумеется, об этом знать было необязательно – Чонгук и так удивился, как старшего не разорвало от радости, когда он впервые заговорил с Паком.

***

Чонгук медленно брёл вперёд, пиная кедом камушки, попадающиеся на мокром после дождя асфальте, держался за лямки своего рюкзака и сосредоточенно смотрел под ноги, вполуха слушая чуть скачущего рядом Чимина, который что-то быстро и весело говорил, иногда смеясь, и, кажется, хотел поднять младшему настроение. Но Гуку это было действительно не нужно – разрастающийся синяк на плече болел не так сильно, как мог бы, а грязную форму можно было и постирать, не впервой же. Только вот Мина, который старался идти, как обычно, но ощутимо хромал на левую ногу, у которого от пиджака был почти оторван рукав, а брови и губы - разбиты, и на скуле и подбородке наливались тёмно-синим большие синяки, было действительно жаль. Так жаль, что в уголках Чонгуковых глаз скапливалась непрошеная и ненужная влага, когда он смотрел на пытающегося быть бодрым друга, которому досталось куда больше, чем ему, и, по сути, ни за что. Вина жгла изнутри, не давая ровно дышать и застилая глаза непрозрачной плёнкой. Потому что он теперь нёс ответственность не только за свою дефектность, но и за того, кто смог её принять. Потому что он не смог даже помочь старшему, только бессильно барахтаясь и смотря на его всё равно улыбающееся лицо, даже когда на нём начали расцветать синяки. И тогда это было действительно страшно, настолько, что даже сейчас дрожали руки и было невыносимо смотреть на старшего.

Как-то так получалось, что на все полтора месяца, что Чимин перевёлся к ним, Гука оставили в покое. По крайней мере, не пытались вредить физически явно, потому что опасались подкачанного друга, который всё время ходил за ним по пятам. Но вот сегодня, похоже, им стало невмоготу. И даже Мин, который, оказывается, неплохо дрался, не смог ничего сделать с пятью отморозками, поджидающими их на пустыре за парком. Просто, как ни хотелось, приходилось признать, что силы были слишком не равны, и Чимин физически не мог остановить всех, хотя действительно пытался защитить Чонгука. Он даже сумел отбить удары первых двух, ну а третьим его повалили на землю. Радовало только то, что более слабого младшего, видимо, для того, чтобы поиздеваться, двое крепко держали в стороне, не отпуская, как бы тот не кричал и не брыкался, пока остальные избивали Пака, иногда и ногами. Чимину-то что, на нём как на собаке всегда всё заживает, а вот с Гуком дела могли обстоять куда хуже, чем сейчас, если бы те уроды решили не просто глумиться над ним.

- Прости.

Прозвучало так неожиданно и обречённо, что Мин, преувеличенно радостно болтающий о предстоящих выходных, и поэтому не заметивший отставшего Гука, резко затормозил на месте. Он развернулся, слегка морщась от боли, прошедшейся сверху вниз по ноге, и недоверчиво вгляделся в лицо друга, которое тот так старательно прятал за отросшей тёмной чёлкой. И увидел именно то, чего так не хотел - Гук кривил губы, стараясь сдержать нахлынувшие эмоции, и выглядел настолько подавленным, что даже смотреть было больно. Решительно нахмурившись, Чимин прихромал к Чонгуку, желая вернуть этому дурному ребёнку мозги на место, и тут же обнял его, проигнорировав довольно ощутимые тычки и попытки вырваться. Просто за столько времени Мин понял, что младшему нужен кто-то, перед кем не страшно было бы высвободить все накопившиеся эмоции, и собирался стать именно таким человеком для будто бы вечно потерянного Гука. Он только улыбнулся, предсказуемо чувствуя где-то в районе ключиц влагу, которую мальчишка так старался не отпускать.

- Ты серьёзно извиняться передо мной удумал?

- Да, - младший, несмотря на то, что мелко подрагивал, пытаясь сделать голос ровным и понятным, говорил очень серьёзно, и Чимин только прижал его ближе, - Прости за то, что...

- Хей, мелкий, вообще-то, ты вот ну ни в чём не виноват. Ни капельки просто, – перебив его, Мин неловко потрепал Гука по волосам, тепло улыбаясь и стараясь не сильно тревожить сбитые костяшки, - И я не дам тебе так думать. Не ты ж меня сейчас метелил.

Чонгук как-то задушено, изо всех сил стараясь сдержаться, всхлипнул, поднял было руки, но тут же опустил их, боясь дотронуться до старшего – а вдруг заденет что-нибудь, под одеждой ведь не видно? Чон вообще удивлялся, как после таких избиений Мин так спокойно прижимает его к себе, ведь на теле не должно было остаться ни одного живого места, наверное. Заметив этот манёвр, Чимин весело рассмеялся, тут же немного отстраняясь и уже увереннее трепля младшего по густой шевелюре, снова игнорируя его попытки отстраниться.

- Нет, ты серьёзно думаешь, что я фарфоровый и сломаюсь от двух-трёх ударов? – Пак нацепил на лицо героическое, по его мнению, выражение, а Гук посмотрел на него, как на умалишённого, - Чонгук-и, твой хён – самый сильный из всех тебе знакомых, вот так вот. Так что подобрал нюни и обнял меня покрепче, салага, что бы я почувствовал все свои недоломанные косточки!

Младший, скептически изогнув бровь, всем своим видом говорил «ну да, этот самый сильный сейчас пытается не двигать мышцами лица, чтобы было меньше больно», но всё равно улыбнулся, обнимая друга в ответ.

Однако тут же отпрыгивая от него, когда Мин тихо зашипел.

- Ты же сказал, что тебе не больно! – полувозмущённо-полуиспугано проговорил он, растерянно смотря на весело хихикающего Чимина.

- Ну так и не было, - старший подмигнул ему, - Я просто на жалость тебе давлю.

Отвесив корчащему смешные рожицы Мину подзатыльник и напустив на себя грозный вид, Чонгук медленно пошёл вперёд, так, чтобы друг, делающий вид, будто дуется, успевал хромать за ним, не особо напрягаясь. Мальчишке стало легче, будто бы от простых объятий у него разом упала гора с плеч. Да и вообще, с тех пор, как Чимин начал официально называться его другом, Гук стал замечать, что жить стало чуточку легче. Даже такой ненавистный запах перестал так сильно раздражать, смешиваясь с запахом старшего, становился не таким безнадёжно-раздражающим. И теперь, слушая так же воодушевившегося Пака, которому надоело строить из себя оскорблённую невинность, Чонгук уже открыто улыбался в ответ.

Этот случай они как-то молча, не сговариваясь, решили больше не вспоминать. По крайней мере, первую его часть.

***

Спустя ещё две недели Чонгук лежал головой на вытянутых ногах старшего, зажмурив глаза и уже привычно подставляясь под его пальцы, запутавшиеся в волосах. Синяки и у него, и у Мина, почти сошли, а у старшего почти нереально удачливо оказалось всего лишь лёгкое смешение. Так что теперь было не страшно как и раньше дурачиться, хоть и с несколько большей осторожностью со стороны Гука. 

В комнате Мина уютно пахло его запахом, и даже Гуковы гладиолусы и хризантемы вписывались в этот аромат, будто так и должно быть. У него было спокойно, так, как нигде в другом месте, и поэтому хотелось приходить ещё и ещё. Особенно в день рождения Чимина, к которому, как на зло, Чонгук просто не смог купить подарок. Конечно, Мин обрадовался уже тому, что младший пришёл, хотя долго отнекивался, и заверил, что не ради подарка вообще на дни рождения зовут, младшему всё равно было неловко. Не объяснять же, что его в магазин элементарно не пускали, боясь, что всё пропахнет его отвратительным отпугивающим клиентов запахом. Во-первых – это стыдно, а во-вторых, Гуку просто-напросто не хотелось видеть понимающий грустный взгляд старшего. Хорошо хоть, не сочувствующий, как у брата и мамы. 

Чимин что-то тихо говорил, убаюкивая своим приятным голосом, а во рту всё ещё чувствовался вкус любимого вишнёвого торта старшего, и было так хорошо и спокойно, будто бы не было за стенами, пахнущими корицей и мёдом, всех тех людей, которые так и норовили ткнуть как можно больнее. Успокоенный мягкими прикосновениями, Чонгук начал дремать, когда Пак вдруг легко потряс его за плечо. Медленно открыв глаза, он уставился на старшего, слегка улыбнувшись, когда заметил на краешке губ Чимина остаток вишнёвого крема. По лицу Чима  было явно видно, что он хочет рассказать Гуку что-то такое, о чём долго молчал, что-то несомненно важное для него. Заинтересовавшись, мальчишка даже привстал от нетерпения, но тот, улыбнувшись, уложил его обратно, надавив на плечи. 

Всё так же молча.

- Ну, хён, чего ты хотел? – младшему надоело играть в гляделки, поэтому он недовольно надул губы и сложил руки на груди, ожидаемо вызывая прилив неконтролируемого умиления у друга. Такие рожицы всегда действовали на него безотказно, и Гук этим бессовестно пользовался время от времени.

- Чонгук-и, знаешь, почему я переехал сюда? – Чимин немного нервно заёрзал на месте, отчего голова младшего заходила ходуном на его коленях.

- Ну... - протянул Чон, зыркая на старшего, чтобы успокоился, - Вроде, потому что тебя сюда, как самого способного в классе послали. Хотя как, ты же в математике, как табуретка.

Оставив без внимания колкость младшего, без которой тот просто не мог обойтись, Пак тихо выдохнул.

- На самом деле, это не совсем так, - Чимин странно дёрнулся, оголяя правое запястье, и пододвинул правую руку ближе к лицу Гука. Тот, подслеповато щурясь, сначала ничего не заметил, а потом удивлённо распахнул глаза, замечая ровные яркие буквы, окаймлённые алой нитью и словно светящиеся в полумраке комнаты. Вот уж что-что, а метку ищущей Пары он точно не ожидал увидеть. Гук перевёл взгляд на лицо старшего, улыбка которого теперь казалась немного грустной и виноватой.

Мин Юнги

- Только не говори...

- Ага, Чонгук-а, боюсь, ты прав,- Чимин опустил рукав водолазки и снова запустил пальцы в волосы младшего, видимо, таким образом успокаиваясь, - Вот это вот появилось в середине лета, и это было вроде как обморока, или что-то типа того. Я только стоял в своей комнате, а потом раз! – и оказался в бабулиной, перед картой Сеула, тычущий прямо вот в этот район, - Мин усмехнулся, а Гук невольно представил его, ничего не понимающего и растерянного у огромной карты во всю стену, и улыбнулся в ответ, - Бабуля сказала, что это значит, что моя Пара пробудилась и ищет меня, и что надо непременно чесать в Сеул, чтобы её найти, - старший снова немного скис, - Только вот я тут уже два с половиной месяца, а до сих пор этого Юнги так и не нашёл. Наверно... Не очень-то он меня и ищет.

Чонгук с сожалением посмотрел на Мина, который, кажется, совсем загрузился своими безуспешными поисками Пары, настолько отчаявшимся тот выглядел. Хотелось приободрить друга, вернуть на лицо вечную бесячую (на самом деле она нравилась мальчишке, но это было лишней информацией для Чимина) улыбку. Поэтому Гук, вообще туго соображающий, что делать в подобных ситуациях, додумался лишь до того, чтобы вытянуть свою правую руку вперёд запястьем вверх. Подняв её так, чтобы старший смог увидеть его неразборчивую метку, Чон слегка покачал рукой взад-вперёд.

- Не расстраивайся, Мин, - делано спокойно проговорил он, следя за вытянувшимся от удивления лицом Пака, - Я вот имени своей Пары вообще не знаю. И не узнаю, наверное. Но разве же жить без неё не проще, хён? Разве нам так уж без них плохо, без наших Пар?

Тогда Чимин просто улыбнулся, опять понимающе, так, как даже мама не умела, и перевёл тему, наклоняясь ниже и утыкаясь младшему холодным носом между шеей и плечом.

***

Чимин тяжело дышал, прижимая к груди руку и стараясь не скулить от боли, пока из предплечья медленно, будто бы нехотя, на пол капала тёмная кровь, а по щекам катились крупные слёзы, больше от разочарования и обиды, которые ему так и не удалось сдержать. Рядом тихо дрожал Чонгук, закрывающий рот руками, не обращая внимания на явно распухшее правое запястье, и полными ужаса и боли глазами смотрел на пытающегося улыбаться старшего. А тот опять старался держать улыбку, хоть и сам понимал, что это выглядит ни черта не убедительно. Они сидели в какой-то заброшке на краю города, куда их загнали преследователи, которые, похоже, совсем потеряли головы от жестокости. На этот раз их было десять, они совсем не скрывались, а у одного имелся складной ножик, которым тот и полоснул довольно сильно Мина по руке, когда  полез защищать младшего. Гук еле утащил друга оттуда, во всю глотку крича, что нужно как можно быстрее передвигать ногами. Но того, на что он так надеялся, не произошло – они бежали уже третий квартал, а преследователи так и не отставали.

Ни Мин, ни Чонгук не помнили, как оказались согнутыми в три погибели в самом укромном уголке, который только смогли найти в полуразрушенном доме. Потому что от нехватки воздуха жгло лёгкие, а ноги от долгого бега заплетались, но не переставали бежать – страх заставлял гнать вперёд, не обращая внимания на посторонние факторы, туда, где может быть безопасно. Ключевым словом было – может, потому что Чим, пытаясь заставить себя успокоиться и не пугать ещё больше и так пребывающего на грани обморока Гука, с обречённостью рассматривал кровавые капли, тянущиеся из-за угла, образовывая след, по которому легко можно было их найти. 

Чимин и сам не понимал, с чего всё пошло наперекосяк и почему, если есть нож, то он определённо точно налетит на него, без вариантов. Вот такой вот он удачливый, как ни крути. Почему-то было иррационально страшно не за себя, а за Гука, которого сам себе обещал защищать, но вот уже второй раз не смог. Чтобы не усугублять ситуацию ещё сильнее, Пак усилием заставив себя прекратить мотать сопли на кулак, здоровой рукой вытер слёзы и прижал ближе к себе младшего, утыкаясь ему носом в макушку и шепча невразумительную успокаивающую чепуху. Голоса преследователей, раззадоренных усиленным кровью запахом, раздавались снаружи, в некотором отдалении, и это давало надежду, что раз они уже их не нашли, то и потом не найдут.

Гук вроде немного успокоился, перестал так сильно дрожать и с ужасом смотреть на окровавленную руку и куртку старшего, и это придало сил Мину тоже не впадать в панику. Глаза опухли и покраснели от слёз у обоих, а у Чимина так вообще превратились в щёлочки, и от эмоционального опустошения сильно клонило в сон. Было холодно, тело онемело от долгого сидения в одном положении, а носы обоих начали хлюпать, постепенно лишая хозяев способности ощущать запахи, но это было не одной из самых важных проблем, из-за которых сейчас стоило волноваться. Голоса, как показалось старшему, начали отдаляться, и он позволил себе прикрыть глаза и свободно выдохнуть, даже начать дремать, когда за стеной раздались тяжёлые быстрые шаги двух пар ног и голоса.

 Сон как рукой сняло. Почему-то именно сейчас мозг заработал быстро-быстро, на пределе своих возможностей, генерируя одну мысль за другой. Чимин быстро, не смотря на повреждённую руку, затолкал снова начавшего паниковать Гука за спину, на сколько позволяла ситуация и узкое пространство между обшарпанной стеной и какими-то досками, закрывая его собой. Шаги становились всё ближе, голоса всё громче, а сердце гулко стучало где-то в ушах, почти заглушая их, и всё было слишком похоже на сон. Но когда один из голосов раздался совсем близко, за кучей досок, Мин, пытавшийся до этого крепиться, позорно всхлипнул, не обращая внимания на крепко сомкнувшиеся на боках пальцы друга, и закрыл глаза.

Шаги быстро направились в их сторону, обогнули доски и остановились в двух шагах от отчаянно жмурящегося Мина, ожидающего удара. Но прошло пять, десять секунд, и ничего не происходило, парень никуда не исчезал и не собирался, похоже, бить. Гук всё так же цеплялся за него, и это позволяло Паку хотя бы немного сохранять рассудок, ведь младшему сейчас наверняка было страшнее. Когда прошло ещё пятнадцать секунд, кажущихся Чимину бесконечно долгими, за которые ничего не изменилось, он собрал все свои оставшиеся силы в кулак и приоткрыл правый глаз, и, тут же оценив ситуацию, левый. Перед ним стоял невысокий тощий парень, явно старше, в тёмных джинсах, бордовом пальто и тяжёлых ботинках под военные. И самым странным в этом парне было не то, что он был явно не из шайки их преследователей, и даже не необычного оттенка зелёно-голубые волосы, а тот взгляд, которым незнакомец прожигал беспомощно сидящего перед ним Мина, всё так же, уже рефлекторно, прижимающего больную руку к изрядно заляпанной кровью куртке. Изучающий, с беспокойством, немного с осуждением, усталостью, радостью на самом дне карей радужки и чем-то ещё таким, с чем на Чимина никогда ещё никто не смотрел. 

От этого взгляда школьнику хотелось одновременно и отползти дальше, съёжиться и никогда больше не показываться на глаза этому парню, и подойти ближе и дотронуться. И он сейчас был совсем без понятия, что для него хуже. Мин бы так и пялился на незнакомца, если бы тот вдруг не гаркнул неожиданно низким голосом и неожиданно слишком громко, заставив и его, и Гука ощутимо вздрогнуть:

- Эй, Ви, подваливай сюда! Я нашёл их!