Karlmann King [ЗАМОРОЖЕНО]

«Засвети же свечу

на краю темноты.

Я увидеть хочу

то, что чувствуешь ты».

Иосиф Бродский.

— Почему? – хрипит в трубку Тэхён.

На часах – примерно полпятого утра; в спальне давно выключен свет, за её окнами продолжает шуметь сильный ветер. Чонгук крепко спит в кровати Тэхёна, не слыша его затянувшийся телефонный разговор, и, кажется, совсем не чувствует его прикосновений: Тэхён осторожно перебирает пальцами его волосы, сидя перед ним на полу, и безотрывно рассматривает его вблизи, уделяя особое внимание его приоткрытым губам и ресницам. Чонгук такой милый, когда находится в мире снов.

И  такой пугающе уязвимый.

— Уверен, что хочешь знать? — звучит на том конце провода.

А есть другие варианты?

— Да, — отвечает Тэхён. — Я уверен.

В динамике раздаётся обречённое цоканье языком.

— Ты же понимаешь, — фраза прерывается тяжёлым вздохом, — этого мало.

Верно. Одной уверенности недостаточно.

Однако в данный момент у Тэхёна ничего больше нет.

тремя часами ранее

— Теб… — озвучить вопрос полностью не получается. — Ты…

Чонгук закрывает глаза, с отчаянием морща лоб, опускает голову вниз и обнимает себя руками. Прямо сейчас он выглядит так, будто пытается согнуться пополам, уменьшиться и исчезнуть, чтобы никто не видел его таким, не слышал и не донимал длинными разговорами о случившемся. Не догадаться, по какой причине это творится с ним, сложно. Тэхён сам проходил через это. Ему известно, как и почему проявляется бегство от самого себя: иногда мы становимся неспособны оказать сопротивление своим страхам и выдержать очередной удар по слабому месту. Тэхёна, как и Чонгука, ударяли чёрт знает сколько раз, и ему не нужно объяснять, что самое лёгкое решение – это закрыть страхи в собственной голове и закрыться от всех, кто может вытащить их наружу.

Они уже обсуждали это ранее, когда делились кое-чем личным в гостиной: большинство из нас выбирает слепое смирение, потому что так проще. Чонгук его тоже выбрал. Это значит, пока что у него тоже не выходит освободиться и отпустить застарелую боль. И что он с собой пока не справляется.

— Чонгук, — зовёт его Тэхён, — не сбегай, — он подаётся вперёд и начинает ползти к нему на коленях. — Не сбегай от меня в прошлое, — его голос немного дрожит, потому что он очень торопится: боится не прийти на помощь вовремя. — Ты сам сказал, что нельзя им жить. Что мы навсегда застряли в настоящем, что оно – наша вечность, — он обхватывает пальцами предплечья Чонгука и наклоняет голову, пытаясь заглянуть ему в глаза, однако тот всячески прячет лицо, избегая зрительного контакта. — Я без понятия, через что ты проходишь, когда я прикасаюсь к тебе. И без понятия, как это можно исправить. Но я никогда… — нужные слова, как назло, застревают в горле, — я не… — Тэхён шумно выдыхает, сникает и стискивает зубы. Чёрт. Почему так тяжело давать Чонгуку все эти обещания? — Я не поступлю с тобой, как они, — заканчивает едва слышно. Чонгук, молча слушающий его, плотно сжимает челюсти и зажмуривается. Ту-дум – слышит Тэхён его сердцебиение. Ту-дум – мигом отдаётся в собственной груди. На этот раз не из-за трепета от их близости. Он медленно разжимает пальцы, аккуратно притягивает Чонгука к себе и обвивает его руками за плечи. — Дай знать, когда будешь готов принять мою помощь. Я возьму на себя всю ответственность.

Сердце Чонгука начинает колотиться как сумасшедшее: Тэхён ощущает его учащённый ритм своей грудью. Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум. Чонгук такой честный, когда его обнимаешь. Раньше Тэхён этого не замечал. Впервые за долгое время он чувствует и отчётливо понимает, что тоже нужен кому-то. Что этот кто-то привык говорить не только поступками и делами. Что его важно слышать. Не слушать.

Что мелодия его сердца красноречивее всех его грубых слов.

«У тебя сердце колотится. Тебе больно?»
«Это не из-за боли».

Внутри просыпается необъяснимая тревога, которая не позволяет Тэхёну собраться с мыслями. Чонгука никто не должен так обнимать. Никто не должен пытаться с ним сблизиться и видеть его таким искренним и открытым. От одной мысли о ком-то чужом рядом с ним начинает трясти от злости. О чужих руках на его талии, шее, спине, о чужих лживых фразах и действиях, за которыми ничего не стоит. О чужих ударах, которые вновь сломают его на сотни частей, и чужой боли, которую он опять впитает в себя без остатка.

Чонгук не принадлежит ни Тэхёну, ни кому-то ещё: он сам по себе, как и все остальные; да и Тэхёну отношения, завязанные на обладании, не интересны. Дело вовсе не в этом.

Дело в том, что в доброте своих намерений к Чонгуку Тэхён более чем уверен. Как и в стремлении защитить его и поддержать, как и в нежелании воспользоваться им и причинить ему боль. А вот в благородстве других людей – нет.

— Идиот… — на выдохе произносит Чонгук, приподнимая руки в воздухе и намертво вцепляясь в ткань его худи.

Вероятно, он никак не может унять своё беспокойное сердце.

Вероятно, причиной тому является человек, который до сих пор сжимает его в объятиях.

— Придурок, — Тэхён давит на него тяжестью своего тела, придерживая его за талию одной рукой, и бережно укладывает на пол.

Из хвоста Чонгука выпала пара прядей: одна из них лезет ему в глаза, но он будто бы не обращает на это внимания. Ни на прядь, ни на всё остальное, кроме нависшего над ним Тэхёна. В один миг та плоская пустота, что виднелась в его расширенных зрачках, превращается в глубокую бездну, полную чувств и эмоций. Чонгук их больше не прячет. По крайней мере, от Тэхёна.

Приходится разорвать с ним зрительный контакт, чтобы не поддаться соблазну приблизиться; Тэхён не знает, куда лучше смотреть, поэтому беспорядочно гуляет взглядом по его лицу, уделяя особое внимание его губам, щекам, спадающим прядям – чему угодно, только не темноте его глаз, которая утягивает за собой на самое дно. Как там было у Ницше? Если долго всматриваться в бездну – бездна начнёт всматриваться в тебя?

Вряд ли это можно вынести, не свихнувшись.

— Понторез, — бубнит Чонгук, совершенно не сопротивляясь, когда потерявший самообладание Тэхён устраивается на его плече и прижимает его к себе крепко-крепко, словно ни за что не отпустит.

— Ботан, — Тэхён проигрывать не привык. — И всезнайка. И…

— Это запрещённый приём.

Что с того?

Разве его самого это когда-нибудь останавливало?

— Запреты придумывают ограниченные люди для ограниченных людей, — напоминает ему Тэхён.

Чонгук усмехается.

Как же хочется хоть раз увидеть его смеющимся. И весёлым, и активным, и милым, как на тех старых видео. Хочется надеть на него огромный пушистый свитер и засмущать его до такой степени, чтобы он натянул рукава на ладони и принялся прятать за ними лицо. Хочется позволить ему поднять себя над землёй и начать ругаться на гравитацию, а потом долго бежать за ним из-за того, что он тебя уронил, и в конце концов повалить его на траву и щекотать до тех пор, пока он не начнёт умолять остановиться. Ну а после, конечно же, отпустить. И, взглянув на него сверху, дотронувшись до его лица, увидев блеск в его глазах, снова влюбиться.

Тэхён, которому такой Чонгук кажется невыносимо красивым, с трудом отговаривает себя прижаться к нему сильнее.

— Чонгук? — он утыкается носом в его ключицу.

— М-м?

— Останешься со мной?

— Угу, — тихо мычит тот.

Тэхён замирает от неожиданности.

— На все каникулы?

— Угу.

В голове моментально пустеет.

Тэхён ни на что не надеялся, когда спрашивал у Чонгука об этом: думал, что тот как минимум сочтёт вопрос неуместным и как максимум пошлёт его куда подальше с таким предложением. А Чонгук согласился. Безо всяких раздумий. Наверное, поэтому в эту самую секунду Тэхёну так хочется закричать на весь мир о том, как он рад.

Даже, кажется, счастлив.

— Только давай не будем спать на полу, — он прикрывает глаза, мягко водя пальцами по груди Чонгука. Сердце под ними всё ещё бьётся громко. — В моей спальне стоит большая и мягкая кровать.

Молчание Чонгука затягивается на несколько секунд.

— Я не собираюсь спать в твоей кровати.

настоящее время

Тэхён ласково улыбается, наматывая прядь его волос на свой палец.

Спящий Чон Чонгук в его кровати – настоящее произведение искусства.

— Ты больше не единственный человек во Вселенной, с которым я не боюсь быть честным до конца, — проговаривает он в трубку.

Ветер не стихает ни на мгновение: того и гляди выбьет оконные стёкла.

— Но? — помогают ему продолжить.

Тэхён, беспокоясь о том, что Чонгук может замёрзнуть, натягивает одеяло повыше, накрывая им его плечи, а затем поднимается на ноги, бесшумно выходит из спальни и, закрыв за собой дверь, прислоняется к ней спиной.

— Но всё ещё единственный человек во Вселенной, которому я всецело доверяю.

По коридору второго этажа катается малыш Мао, борясь с пылью, которой на полу уже нет.

Эта ночь обещает быть долгой.

* * * * *

День первый: нестабильный.

— О-о-о, — первое, что слышит Тэхён, приоткрыв глаза и сощурившись от яркого дневного света. Похоже, вчера он уснул на диване в гостиной. — А я думала, что ты умер.

Камила, как и всегда, доброжелательна.

— В таком случае, — голос у Тэхёна охрип после сна, — можно я побуду мёртвым ещё пару…

— Нет. Уже два часа дня, — перебивает Мила, стягивая с него плед, и тащит его, сонного, на себя за локоть. По правде говоря, Тэхёну нет никакого дела до времени. Всё, что он хочет в данный момент, – это лечь обратно на мягкий тёплый диван и… подождите-ка. Плед? Откуда он здесь? — Идём. Чонгук отказывается есть без тебя.

Тэхён резко открывает веки и, наконец, просыпается.

Точно. Чонгук.

«Останешься со мной?»
«Угу».
«На все каникулы?»
«Угу».

— Чего это ты лыбишься, как дурак? — вскидывает бровь Камила. — Вали в душ. И поторопись. Он с утра тебя ждёт.

Надо же. И правда остался.

— Мне что, его с ложечки покормить? — меняется в лице Тэхён, притворяясь безразличным.

Соберись, проносится в мыслях. Хватит быть таким очевидным.

Камила, которая слишком хорошо его знает, закатывает глаза.

некоторое время спустя

Вот он, конец спокойствия Тэхёна: уже маячит на горизонте.

Завтракать вместе с Чонгуком так волнительно.

— Ты этим наешься? — Тэхён, разрезая свою индейку на куски, косится на его полупустую тарелку.

Камила приготовила Чонгуку несладкие бельгийские вафли с салями и проволоне.

— Встречный вопрос, — тот отпивает американо из большой кружки и кивает на его тарелки с мясом, салатом и рисом. — Не многовато для завтрака?

Телефон, лежащий перед ним на столе, начинает вибрировать. «Отец», – высвечивается на дисплее.

Чонгук игнорирует.

— Ровно столько, сколько необходимо, — у Тэхёна плохое предчувствие. Теперь завтрак и впрямь начинает казаться ему огромным: не лезет даже маленький кусок, хотя до этого аппетит был зверским. — Я пойду тренироваться через час.

— Ясно.

Вибрация прерывается, заставляя облегчённо вздохнуть: в общении с отцом Чонгука всегда следует соблюдать вежливость, почтение и осторожность – это знают все, кто контактировал с ним хотя бы единожды. Чонгук, по всей видимости, плевать хотел на абсолютно все правила.

И на чувство самосохранения тоже.

— Как насчёт того, чтобы… — предложение Тэхёна прерывает звук вибрации. Снова входящий звонок. Снова отец Чонгука. — Может, ответишь?

Сомнительно, что его поведение не повлечёт за собой кучу последствий.

Чонгук, вопреки ожиданиям, поднимает трубку без промедления, словно «да мне всё равно», «могу и ответить».

— Что? — тон его голоса становится пренебрежительным.

Ого. Это было грубо.

Тэхён подносит к губам стакан апельсинового сока, смотря в стол, и делает вид, что их диалог его не касается. Он в курсе, что у Чонгука и его отца ужасные отношения, что они постоянно ссорятся и мечтают не знать друг друга, но ему никогда не приходило в голову, что этот тиран не даёт Чонгуку прохода буквально ежедневно, хотя вроде как сам отправил его в Штаты: подальше от своих глаз.

— Я занят, — холодно бросает Чонгук. — Завтракаю со своим возлюбленным.

Тэхён давится соком, начав отрывисто кашлять, и хватается пальцами за ткань своей футболки.

Воз… возлюбленным?

Какого…

— Что случилось? — настроение Чонгука тут же меняется: теперь он обеспокоен. Должно быть, вид подавившегося Тэхёна напугал его и отвлек от кипящей внутри ненависти к отцу. — Ты в порядке? — он бросает телефон на столешницу, соскакивает со стула и, налив в стакан чистой воды, приносит её Тэхёну. — Держи.

Нет, серьёзно. Какого чёрта?

— Спасибо, — всё ещё кашляет Тэхён, сжимая стакан двумя руками.

Прекрасное начало дня. Замечательное.

— Пей медленно, — звучит от того строго, но вместе с тем крайне заботливо. Тэхён послушно делает глоток, поглядывая на горящий экран с активным вызовом, и только открывает рот, чтобы напомнить о звонке, как Чонгук его опережает. — Не отвлекайся. Пей, — его напористость слегка напрягает. Чонгук давно мог вернуться на своё место, сесть и приступить к еде, раз ему надоел телефонный разговор с отцом, но он стоит над душой и контролирует процесс, будто Тэхён неспособен справиться самостоятельно. — Ну и что это было? Ты же не маленький, — его взгляд скользит вниз, на футболку Тэхёна, на ткани которой красуется жёлтое пятно. — Не можешь глотать сок с крупной мякотью – не выделывайся и пей чай. Или «не выделываться» для тебя – слишком сложно?

Фраза Чонгука звучит резко; возможно, даже немного грубо, однако у Тэхёна не получается разозлиться, ведь он знает: Чонгук говорит так, потому что переживает. У него это на лице написано. Будь ему всё равно, стал бы он прыгать вокруг Тэхёна с водой и просить его пить медленно, чтобы он снова не подавился? Выглядел бы он сейчас таким виноватым (вероятно, от осознания того, что был чересчур резок на эмоциях)? Просил бы он прощения взглядом?

Тэхён улыбается, делая последний глоток, и прочищает горло тихим «тогда завари мне зелёный».

Телефон остаётся лежать никому не нужным.

некоторое время спустя

некоторого времени спустя

Вот он, предел терпения Тэхёна: уже совсем близок к своему достижению.

— Мне тебя привязать? — он упирается ладонями в подлокотники стула, на котором сидит Чонгук.

Четыре – именно столько раз тот сбегал с кухни под дурацким предлогом. Сначала он заявил, что не может есть без книги перед собой: слинял к книжному стеллажу и не вернулся. Потом он придумал, что хочет ирландский кофе: ушёл за виски в погреб и пропал там. Затем он вспомнил про очки, которые потерял где-то в доме, а после сообщил, что на самом деле уже перекусил ранее, просто никто не видел его кушающим за столом.

— Ну, если тебе такое нравится…

— Хватит ёрничать, — наклоняется над ним Тэхён.

С его волос по-прежнему капает вода: он так и не высушил волосы после душа.

— Что ты от меня хочешь? — притворяется тот дураком, следя за тем, как по его лицу и подбородку стекают капли.

Тэхён был бы очень благодарен, если бы Чонгук не пялился на него через линзы своих очков, в которых он выглядит таким невыносимо сексуальным.

— Узнать, что ты обычно ешь на ужин, — вид у Тэхёна грозный. И непоколебимый (это не точно). — Я приготовлю.

— Ты собираешься меня отравить? — отнимает остатки его терпения Чонгук. — Хорошо. Я совсем не против умереть от твоих рук.

И широко (не без издёвки, само собой) улыбается. Впервые со дня их знакомства.

Ту-дум – пробивает Тэхёну рёбра.

Какой же этот придурок красивый.

— Осторожно, — серьёзно предупреждает Тэхён, приближаясь к его уху. — Когда ты так улыбаешься, я теряю голову.

Ту-дум – продолжает сходить с ума сердце. Ту-дум, ту-дум, ту-дум. Тэхён падает лбом на его плечо и сбивчиво дышит, не в состоянии успокоиться. Внутри вмиг просыпается необъяснимая тревога, которая не позволяет рационально мыслить. Тэхён не хочет, чтобы кто-то, кроме Чонгука, его обнимал. Чтобы кто-то на него так же, как Чонгук, смотрел. Чтобы кто-то пытался с ним сблизиться и видел его таким искренним и уязвимым. От одной мысли о ком-то другом рядом начинает трясти от отвращения. О чужих руках на своей шее, предплечьях, спине, о чужой фальшивой любезности, о чужих действиях, эмоциях, чувствах, за которыми ничего не стоит.

Тэхён не принадлежит ни Чонгуку, ни кому-то ещё: он сам по себе, как и все остальные.

Но как же хочется быть его и только его хотя бы сейчас, хотя бы в эту мимолётную вечность.

Чон, чёрт бы тебя побрал, Чонгук…

* * * * *

День второй: мстительный.

Яблоко с громким звуком приземляется на стол.

— Плата за читательский билет, — ставит условие Тэхён.

Утром к ним приезжал Шон, помощник Чонгука по дому: привёз ему сменную одежду, несколько книг и всякие мелочи, вроде капель для глаз, по-дружески обнял его и умчался, сказав на прощание «не беспокойся о хате, я обо всём позабочусь». С тех пор Чонгук сидит на кухне Тэхёна в его домашнем чёрном лонгсливе и всё тех же очках, читает «Ночной лес» Джуны Барнс и выводит его из себя, отказываясь от еды: сегодня он даже не завтракал.

Вот он, лимит сдержанности Тэхёна: исчерпан уже практически целиком.

— Я выявил одну закономерность, — не отрываясь от чтения, проговаривает Чонгук. — У всех писателей, чьи книги я нашёл на твоих полках, была тяжёлая судьба, — Тэхён недоверчиво прищуривается: он редко изучает чьи-либо биографии – ему это неинтересно. — Например, Хантер Томпсон. У тебя есть его «Ангелы ада». Он не раз публично заявлял о своём желании умереть и о том, что он уже умер. В итоге выстрелил в себя в собственном доме, в котором находился его сын, — Чонгук перелистывает страницу и тянется за кружкой с крепким кофе. — Хемингуэй, Мопассан, Кафка. Страдали от психических расстройств. Вульф изнасиловали, когда она была подростком. Как и Барнс, — он кивает на её «Ночной лес». — Эдгар По злоупотреблял алкоголем и опиумом, а после смерти жены…

— Так, — не даёт ему закончить Тэхён, — не соскакивай с темы, — он отбирает у Чонгука книгу и пододвигает к нему фрукт. — Съешь, пожалуйста, это сочное вкусное яблочко, которое я помыл своими руками специально для тебя.

За завтраком Тэхён прочитал в интернете, что несладкое зелёное яблоко может помочь подогреть аппетит.

— Я же сказал, — вид у Чонгука недовольный. — Я не хочу. Меня тошнит.

— Тебя тошнит, потому что ты со вчера ничего не ел, — не отступает Тэхён, наблюдая за тем, как тот складывает руки на груди и отворачивается, отказываясь идти на контакт. — Чонгук, — его голос звучит мягче и тише, — тебе будет плохо, если ты продолжишь отказываться от еды. Пойми это. И постарайся понять меня, — он кладёт «Ночной лес» на столешницу и опирается на неё ладонями. — Я делаю это, потому что волнуюсь. Я хочу как лучше.

Тэхёну не доставляет никакого удовольствия просить, уговаривать, заставлять: он ненавидит идти против чьей-либо воли. И он бы с радостью прекратил, но он вынужден не сдаваться, потому что переживает за Чонгука и не хочет, чтобы в будущем тот страдал от проблем со здоровьем. В том числе и психологических.

— Если хочешь как лучше, — сухо отвечает Чонгук, — отстань.

Тэхён поверженно опускает плечи.

Обидно.

— Съел, — в последний раз требует он, указывая пальцем на яблоко. — И чтобы я это видел.

У Чонгука есть отличная возможность проголодаться, пока он тренируется.

Тэхён берёт в руки книгу, забирая её с собой, разворачивается в сторону выхода и направляется в зал с тренажёрами, усмехаясь себе под нос. Чонгук не может приступить к новому произведению, пока не дочитал уже начатое – Тэхёну об этом неоднократно рассказывали парни. Ещё у Чонгука есть стойкое убеждение, что к чтению надо подходить ответственно: недопустимо пропускать и строчки. И Чонгук не бросает книгу, даже если перечитывает её не в первый раз. А читает он часто.

Иными словами, другого выбора, кроме как выполнить требование Тэхёна, у него сейчас нет. Придётся съесть яблоко.

В зале включен весь свет (недавно здесь прибиралась Мила); Тэхён гасит его, оставляя гореть подсветку по периметру пола, снимает с себя футболку, оставаясь в одних серых спортивных шортах, и заранее кладёт полотенце на скамью для жима штанги, чтобы после растяжки сразу приступить к упражнениям. Сегодня у него «день трицепса и груди».

Тренажёрный зал Чонгука по-прежнему пугает: спускаться сюда он ни под каким предлогом не соглашается. Всякий раз, когда Тэхён уходит тренироваться, Чонгук остаётся с Камилой и охотно помогает ей с уборкой в доме и уходом за цветами. Вчера, к примеру, они вместе протирали книги от пыли и так увлеклись, что не заметили, как Тэхён вышел из душа и подкрался к ним со спины с максимально непонимающим видом.

Камила, увидев его с голым торсом, принялась щупать его мышцы и привычно отвешивать комплименты его физической форме. Чонгук же, скользнув взглядом по его прессу и рукам, отвернулся к стеллажу и демонстративно продолжил его игнорировать. Тэхёну не оставалось ничего, кроме как сказать ему: «Что? Тоже хочешь потрогать? Вперёд. Я не против».

Тот в ответ показал ему средний палец.

Да, быть с Чонгуком довольно непросто. Но в этом есть своё очарование. Тэхён улыбается, уделяя секундное внимание «Ночному лесу», который оставил на полке между гантелей, заканчивает с подготовкой к первому блоку упражнений и ложится на скамью под углом, снимая штангу со стойки. Вдох через нос на расслабление, выдох через рот на усилие. Ещё раз. И ещё несколько. Для первого подхода достаточно. Тэхён встаёт, делая небольшой перерыв, добавляет вес с двух сторон и ложится обратно, крепко обхватывая гриф пальцами.

Надо постараться и выбить все ненужные мысли из головы.

Слышится щелчок, и дверь в зал потихоньку открывается. Чонгук. Решил и тут побесить? У Тэхёна подход, ему не до этого. Он безмолвно снимает штангу с ограничителей, медленно опускает её к груди, не обращая внимания на присутствие постороннего (хватает его, разумеется, ненадолго), и, повернув голову в бок, принимается наблюдать за Чонгуком через отражение в зеркале, не забывая усердно выполнять упражнение.

И зачем он, интересно, пришёл? У него что, в руке яблоко?

Чонгук молча проходит внутрь, останавливается рядом с гантелями, и не думая смотреть в сторону Тэхёна, и начинает закатывать рукава на своём лонгсливе. Не то чтобы Тэхён этому не рад, ему нравятся худые руки Чонгука (особенно с этими его загадочными татуировками и крупными венами), но не мог бы он объяснить, что забыл в этом месте и с какой целью пришёл, раз «в мире нет ничего скучнее, чем занятия спортом»?

Собрался потягать гантели? Зачем тогда яблоко с собой притащил?

Тэхён выдыхает на усилие и продолжает следить за его действиями. За тем, как Чонгук заканчивает бороться со своими рукавами, за тем, как он поправляет очки и берёт с полки книгу, за тем, как он разворачивается и быстрым шагом направляется в его сторону.

И за тем, как он перекидывает ногу через скамью и садится ему прямо на бёдра, застав Тэхёна врасплох настолько, что он едва не роняет штангу себе на грудь.

Ту-дум – в момент реагирует сердце.

Ту-дум, ту-дум, ту-дум.

Да какого ж опять чёрта?

Будто из самых последних сил Тэхён поднимает снаряд наверх, закрепляя его на держателе, плотно смыкает веки, чувствуя напряжение во всём теле, и пытается восстановить дыхание, хватая воздух через открытый рот. Что этот недоумок удумал? Совсем с катушек слетел? У Тэхёна из-за него чуть смерть не случилась. Он молча лежит, умоляя себя не поддаваться на провокацию, мысленно повторяет «это месть», «я достал его, вот он и измывается», и не может, никак, чёрт возьми, не может привыкнуть к кое-чьему весу на своих ногах.

А потом слышит оглушающе звонкий хруст (Чонгук, очевидно, откусывает яблоко) и напрягается в мышцах ещё сильнее.

Не такой должна была быть плата за читательский билет. Не такой.

Тэхён открывает глаза. Нельзя позволить ему победить. Ни при каких обстоятельствах. Иначе эта игра никогда не закончится. Он приподнимается на локтях, утыкаясь взглядом в книгу, которую тот держит на весу и которой закрывает своё лицо, рассматривает его тонкие запястья с ярко выраженными венами, его большие ладони, его музыкальные пальцы и… сходит с ума от желания прикоснуться к нему. Опять. Как тут сдержишься?

Когда Чонгук близко, себя попросту невозможно контролировать.

И это проблема. Ведь, если так подумать, Тэхёна сейчас ничего не держит. Ему не составит труда схватить Чонгука за локоть, потянуть его на себя и уложить на свою грудь, заключив в объятия, из которых тот не сможет сбежать. Провокация в ответ на провокацию – как тебе такое, Чон Чонгук? Месть в ответ на месть – и конец комедии. Разве не идеально?

Но Тэхён ни за что не посмеет так поступить: это будет слишком жестоко, учитывая тот факт, что он голый по пояс, а у Чонгука закатаны рукава – контакт кожа к коже в такой ситуации неизбежен. С другой стороны… не Тэхён это начал. Он тут, можно сказать, пострадавшая сторона. Можно и проявить к нему чуточку сострадания.

Чонгук вдруг отводит книгу в сторону, с вызовом заглядывает ему в глаза и подносит яблоко к губам.

— Тебе хорошо видно?

«Съел. И чтобы я это видел».

О да, вид потрясающий.

Чонгуку действительно идут эти очки – панто в тонкой оправе: в них он похож на писателя, который мгновением ранее закончил работу на винтажной печатной машинке. Который много курил, откинувшись на спинку стула и запрокинув голову, потому что не мог подобрать правильные слова; который завороженно наблюдал за тем, как рассеивается сигаретный дым в свете старой керосиновой лампы. Который так сильно старался передать через текст свою боль, что едва не утонул в ней сам и из-за этого не смог дальше писать.

Чонгук выглядит ещё умнее и мудрее, чем обычно, и он невыносимо горяч, когда сидит вот так, сверху: у него чуть приподнят подбородок, он продолжает есть яблоко и мстить Тэхёну за каждую его просьбу не отказываться от еды. А согласный на любую его месть Тэхён не отрывает от него взгляд, пытая его своим бездействием, и опять не злится, потому что, на самом деле, безумно рад его видеть, особенно за едой, и не хочет его куда-либо отпускать.

(И немножко завидует яблоку.)

— Ты так внимательно смотришь, — Чонгук опускает вниз занятые руки и наклоняется вперёд, опираясь нижними частями ладоней о скамью по обе стороны от него. — Что у тебя там за мысли?

Тэхён сдержанно улыбается.

Чонгук дерзкий и смелый, но при этом такой уютный в его домашней одежде.

— Лучше тебе не знать, — отвечает чуть слышно.

У Тэхёна в голове много мыслей. К примеру, о том, что он почувствует, если ненадолго дотронется до него. До этого оставшегося с ним Чонгука, который сам тянется ближе и сосредоточенно смотрит в глаза. До его губ, которые заметно покраснели из-за кислого яблока. До его щёк, подбородка, шеи. До его прядей, которые снова лезут ему в глаза. До его острых ключиц.

Если бы Тэхён только мог к нему прикоснуться…

— Тебе кто-нибудь говорил, — Чонгук не разрывает с ним зрительный контакт, — что ты слишком громко думаешь?

Тэхён медленно моргает, не в состоянии сказать ему и слово.

Вопрос «о чём ещё можно думать, когда ты находишься рядом?» остаётся неозвученным.

Прошло уже достаточно времени: давно пора делать новый подход; Тэхёну бы выпутаться из этих недообъятий и приступить к выполнению упражнений, но желание быть его и только его хотя бы сейчас, хотя бы в эту мимолётную вечность, приковывает его к месту и не даёт возможности пошевелиться. Чуть больше ситуация затрудняется, когда его одолевает нестерпимая жажда: от Чонгука, устроившегося на его бёдрах, то и дело бросает в жар.

Но окончательно всё усложняет сам Чонгук, который внезапно начинает двигаться: он подносит яблоко ко рту, прикасается к его цельной стороне губами, а после этим же местом дотрагивается до губ Тэхёна, округлившего от шока глаза.

Стоп. Стоп-стоп-стоп. Секунду.

Чего?

Чонгук только что… поцеловал его так? Через чёртово яблоко?

Тот, ухмыльнувшись в ответ, встаёт со скамьи, сразу же направляется в сторону выхода с «Ночным лесом» в руках и скрывается в коридоре, с громким звуком захлопывая за собой дверь. Словно его тут и не было. Словно Тэхён его выходку выдумал. Ту-дум – всё никак не угомонится его сердце. Ту-дум, ту-дум, ту-дум.

Невыносимо.

Он обессиленно падает спиной на скамью, трогает свои губы пальцами и рассеянно пялится в потолок.

Непрямой поцелуй. С ума сойти можно.

Чон, чёрт бы тебя побрал, Чонгук…

* * * * *

День третий: алкогольный.

Вот она, грань трезвости Тэхёна: уже пересечена на один маленький шаг.

— А в этом что-то есть, — пьяно отзывается он и совершенно по-дурацки улыбается.

Как же здесь хорошо. И какой же Чонгук хороший. С ним так весело и тепло.

А ещё он такой мягонький…

— Перестань. Рука уже болит, — у Чонгука немного заплетается язык.

Тэхёну это кажется очаровательным.

— Это от трения, — он заботливо массирует его плечо.

В погребе уютно как никогда. Тэхён с Чонгуком сидят на полу и пьют виски прямо из бутылок: на Тэхёне – чёрное худи Чонгука, на Чонгуке – голубая толстовка Тэхёна; перед ними куча тарелок с закусками, к которым они почти не притронулись, и пара книг, которые подвыпивший Чонгук притащил, чтобы доказать подвыпившему Тэхёну, что напитки, которые употребляют до еды с целью возбудить аппетит, – это аперитив, а вот императив – это что-то из «Критики» Канта.

— Ну, — подаёт голос Чонгук, уставившись на профиль Тэхёна, — думаю, пора переходить к самому интересному, — и делает глоток, замечая, как тот присасывается к своей бутылке. — Секс.

Тэхён проливает виски мимо рта, чуть было не подавившись, и поворачивает к нему голову, вытирая подбородок рукавом.

— Что?

— Что?

Я надеюсь вы простите мне задержку главы. Она вышла ещё на той неделе, но перенести я смогла только сегодня из-за проблем с интернетом