1x
У Тэхёна топографический кретинизм и он убедился в этом лишний раз, потерявшись даже в больнице. На стойке ресепшн вроде по-корейски сказали, Тэхён переспросил, уточнил дважды этаж и кабинет, полный уверенности, двинувшись к лифту. Да, точно, дело в этом поганом лифте! Туда зашли ещё несколько человек, притеснили к стене, понажимали кнопок, сбили с толку, запутали, в итоге он, кажется, вышел не в нужном ему отделении; пошёл по стрелочкам, забрёл в какое-то крыло, не смог вернуться обратно к лифту. Тэхёну необходим навигатор, везде.
Карта помещения указала идти прямо, потом направо, вдоль, направо и - аллилуйя - лестница. Но Ким не уверен. Совсем. Да делать нечего, найдёт, самостоятельность никто не отменял, потому семенит по слишком уж пустому коридору - определённо не терапевтическому. А там на первом повороте направо или на втором? Чёрт. И парню вдруг резко хочется, чтобы на втором. Очень. Аж в груди защемило от поселившегося в ней аморфного предчувствия. И Тэхён, раньше особо не доверявший себе, всё равно пошёл ко второму.
Чонгук устал невыносимо. Сидеть устал. Очередное обследование у врача истощило слабый организм. Родители разговаривают с хирургом за дверью, а брюнет ждёт снаружи. Давно бы ушёл сам домой. Если бы мог. Если бы мог, он бы здесь и не сидел. Он бы вообще не сидел.
Запрокидывает голову назад, вытягивая бледную шею и закрывая глаза. Тишина давит и вбирает в себя, заглатывает потихонечку. Шаги. Или стук сердца? В такт, думает Чонгук, а ещё думает, не тишина опутывает, не она заглатывает, нечто иное, расползающееся сковывающей паутинкой по всему телу. Ноги как будто тоже. Жар поднимается, лёгкие сужаются, перестают вмещать вдыхаемый кислород или - наоборот - того становится слишком много, плюсуется беспрерывно, оседая на мальчике тяжёлым грузом. Ему снова плохо, надо кого-то позвать; открывает глаза. И, добавляя к ногам, как будто слепнет.
Тэ замирает в трёх метрах от, с распахнутыми веками впечатываясь в омегу. С лица взгляд не отрывает, но заранее знает ширину плеч, все родинки, торчащие рёбра, тонкую талию и каждый пальчик, волосок, шрамик. Всё знает, кроме одного.
- Как тебя зовут? - хрипит больным горлом, сразу же слегка отворачиваясь и тихо прокашливаясь.
Тот тоже смотрит, только более поверженно, с вкрапинками испуга, пока не опускает подбородок вниз, негромко произнося:
- Чонгук, - и сжимая плоские ладошку в ладошке.
Русоволосый сокращает расстояние, становясь близко к коляске.
- Чонгук, - смазывает сладким именем язык, улыбкой подтверждая свой восторг. - Чонгук, - вторит для повтора ощущений, мечтательно хлопая ресницами, как школьница перед палаткой леденцов. - Тэхён. Ким Тэхён, - наконец с дрожью представляется.
- Чон Чонгук, - кусает нижнюю губу, больше не решаясь взглянуть на истинного, который, напротив, во всю исследовал кожный атлас.
У обоих до сих пор кровотоки снегом припорошило. Охренительное чувство полноценности, для Гука в удвоенном смысле.
Воссоединившемуся бромансу помешала открывшаяся дверь, ударившая по куполу идиллии, но ни в коем случае его не разрушавшая.
- Вы кто? Зачем пристаёте к моему сыну? Имейте совесть. Вы что-нибудь ему сделали? - тут же загородил возлюбленного грузный мужчина с раздражённо сведёнными к переносице бровями.
- Мы истинные, - чуть громче обычного сообщает омега, немного дёргая отца за край рубашки.
Растерянная ещё до сего момента мать ахает.
- Уверены? - мягче, но не менее строже вопрошает родитель, отходя в бок.
Чон младший губами излагает: "Да."
- Сколько тебе лет? - переводит всё внимание исключительно на Тэхёна, который мысленно подбирает себя с пола, силясь не залипать на долгожданную половинку и казаться хотя бы частично собранным.
- Двадцать два.
- ... - вздыхает тяжело, знаменуя не лучший исход. - Послушай, парень, иди сейчас домой и, - сбивается, боковым ракурсом замечая Чонгука, сгорбившегося, напряжённого, едва не плачущего, - и забудь этот день.
- Что? - растерянность исчезает, Кимово лицо суровеет из детской придурковатости в стальную маску. - Заранее извиняюсь: извините. Что Вы несёте?
- Мой сын инвалид, - обухом по затылку. - Ты молод ещё, вся жизнь впереди, так что давай, не выпендривайся, иди, куда шёл, - берётся за ручки коляски, огибая онемевшего "молодого" парня и увозя роняющего слёзы "инвалида".
- Дорогой, - с эхом протеста пищит жена, подрываясь следом.
У альфы внутри трещины расходятся по сосудам нерв. Не из-за слов. Из-за Чонгука. Который плачет. Которому больно. Который беззащитный. Который согласившийся. Который его по праву.
- А давайте Вы пойдёте вместо меня, - вдогонку, без вопроса, без предварительного "извините", прямое-не-прямое посылательство, ибо нехуй. - Я сам решу, выпендриваться или хвост поджимать.
Мужчина, прекрасно услышав, останавливается. Тэ стремительно подлетает бульдозером, присаживаясь перед соулмейтом на корточки, без сомнений накрыв холодные руки своими тёплыми, и поддаваясь вперёд, чтобы узреть всё ещё опущенное лицо со стекающими по носу каплями.
- Эй, солнце, - ласково начинает, ободряюще оголяя белые ряды зубов, - можно с тобой связаться? Продиктуешь свой номер телефона?
Брюнет шмыгает соплями, наслаждаясь согревающими поглаживаниями, не верит. Разгорается пожар стихийный в недрах, глубоко, не потушить никому и никак. Неуверенно кивает, нехотя выпутывая одну кисть, залезая под плед в карман джинс, выуживает телефон и вручает Тэхёну.
Тот делает в нём и в собственном что-то быстро да отдаёт чужое устройство обратно владельцу.
- Я позвоню - обещает, вернее, клянётся. - Ну, - хмыкает добродушно, намекая на солёные дорожки. - Позвоню, угу?
- ... - кивает слабо. Гук мало на что сейчас способен, кроме как кивать.
- Вот и отлично, - мажет подушечкой большого пальца под глазом, вытирая мокроту.
У мальчишки взрывается покалыванием каждая клеточка тела и доползает волна к бессвязно колотящемуся сердцу.
- Хватит, - раздаётся землетрясением голос отца. Он откатывает коляску назад, прерывая освящённый богом контакт; "объезжает" и безапелляционно отдаляется вместе с омегой.
Тэ выпрямляется, разворачиваясь в их спины, не сразу замечает оставшуюся рядом Чонгукову маму. Не знает, что должен сделать или сказать; та просто легко улыбается и кланяется, побудив спохватиться и вторить, после так же молча последовала за семьёй.
Чон вцепился в подлокотники, судорожно вдыхая запах свободы, запах истинного альфы. Да, Ким Тэхён пахнет миром: травой, лесом, небом, улицей, свежестью, жарой и дождём, всем-всем, что раньше было обыденным и не оценённым, пропускаемым мимо и незначительным. Пахнет миром, который отныне для Чона под замком. Зато для него полностью открыт Ким Тэхён. Наверное. Если они ещё хоть раз встретятся, потому что... Пот... Ведь...
Гук аккуратно налегает на подлокотник, перегибаясь и оборачиваясь назад, где этот целый "мир", заулыбавшийся и прокричавший: "Сегодня!" - похлопывая по карману со смартфоном.
Русоволосый ещё с минуту пялился в пустое пространство, пытаясь проанализировать и осмыслить сквозь вязкое счастье, которым его окатили из чана с макушки до пят. Совсем не к месту вспомнились терапевт и кашель, да только всё, кажется, прошло волшебным образом. И сердце тоже куда-то прошло, не попрощавшись, за бесценок отдалось другому. Были бы возражения.
Надо помыться, одеться прилично, перекраситься там или подстричься, квартиру убрать и кактус полить, побриться, написать всем, что занят на ближайшую жизнь, мол, не беспокоить, абонент вне доступа сети, пип-пип-пип... Самое главное - найти зарядку, чтобы батарея ни в коем случае не села. И, пожалуй, выход отсюда. Но теперь есть колоссальный стимул.