Prologue
Одному спокойнее.
Тэхён прикрывает глаза , прислоняется затылком к холодной кирпичной стене и, спрятав руки в карманы халата, громко вздыхает. На улице давно стемнело: горят оранжевые лампы в фонарях, мелькают фары проезжающих мимо машин, а деревья, растущие через дорогу и образующие собой то ли лес, то ли заброшенный парк, кажутся огромным чёрным пятном, за которым, кроме пустоты, ничего больше нет.
Дело близится к декабрю.
На этом балконе нельзя курить – в любой момент сюда может зайти кто-то из пациентов, – и Тэхёну по-настоящему трудно бороться с желанием пару раз затянуться, ведь сигарета – это один из немногих способов успокоить нервы, и не малоэффективный, а, как внушил себе Тэхён, стопроцентно рабочий. Поэтому он курит мысленно. Приподнимает веки, задумчиво устремляет взгляд в темень напротив и неторопливо метафорически «курит». Обстоятельства вынуждают.
Существует ли в этом мире нормальность? И кто решает, где она начинается и заканчивается? Может быть, безумие – это нормально? Может, истинные безумцы – это те, кого принято считать психически здоровыми?
А может быть, их, психически здоровых, вообще нет?
Тэхён задаётся такими вопросами каждый день. Пытается найти тонкую грань между гениальностью и помешательством (что, если это сумасшествие рождает гениальность, а не наоборот?), бредом и здравым смыслом, фантазией и реальностью, но порой не может объяснить разницу между этими вещами даже самому себе.
А что насчёт чувств? К примеру, любовь. Кто решил, что это чувство – эмоциональный процесс, переживание, субъективное и нерациональное отношение к кому-либо? Может, это обычная химия? Или одержимость? Никто ведь не знает и вряд ли когда-нибудь сможет узнать, что она такое.
Единственное, что точно знает Тэхён, – это то, что на нашей планете слишком много людей сошли с ума из-за любви.
Кто-то сходит из-за неё с ума в эту секунду.
Пациентка N., двадцать девять лет. Не замужем, один ребёнок; род деятельности – педагог-психолог. Вместе со своей семьёй – мамой, папой и дочкой шести лет – решила провести отпуск на острове. N., со слов её матери, прямо перед началом регистрации на рейс, увидела перед собой Богородицу, которая, со слов больной, благословила её на брак с её любимым человеком. Со слов матери, больная не состоит в отношениях с этим человеком и никогда не состояла. Они лишь знакомые. Он – учитель на курсе английского, она – его ученица. Более того, он женат, и у него двое детей. Остановило ли последнее влюблённую больную? Нет.
Кто знает, как давно и как тщательно она выдумывала себе мир, в котором он всегда рядом с ней? Сколько раз она представляла, что они вместе, как часто убеждала себя в том, что он нужен ей, а она – ему, и всё в этом духе?
Пациентка вышла из кабинета Тэхёна около пятнадцати минут назад, оставив в его голове рой вопросов. Сама она только и делала, что бредила весь приём – не смогла пройти интервью, не дала ни одного вразумительного ответа, широко (пугающе) улыбалась, счастливая из- за того, что получила благословение. И ничего, абсолютно ничего не сказала по существу. Её мама и папа были возмущены, кричали на Тэхёна, мол, у них в семье никогда не было «психов» и за дочкой подобных выпадов тоже не наблюдалось, и до конца, до последней минуты приёма отрицали тот факт, что их взрослому ребёнку нужно лечение и помощь, которую Тэхён, не устающий это повторять, был
готов оказать.
За назначенное лечение и помощь, к слову, «спасибо» никто не сказал. Напротив, Тэхёна оставили виноватым, ведь это он поставил больной предварительный диагноз, и он, в результате сбора анамнеза и личной беседы с ней и её родителями, отнёс её к группе психически нездоровых людей.
Как поверить в то, что любовь – это светлое чувство, если каждую смену ты по несколько раз убеждаешься в обратном?
Когда на балкон кто-то влетает – этот кто-то, судя по белому халату, явно врач, – резко отворяет окно и высовывается из него, облокотившись о раму и опустив голову вниз, Тэхён немного удивляется. И не потому, что дело близится к декабрю и на улице очень холодно.
Кроме него самого сюда никто не приходит: врачи стараются побыстрее закончить смену и уехать домой, пациенты тоже не любят засиживаться в клинике. Следовательно, человек, стоящий к нему спиной, – недавно устроившийся сюда доктор. Судя по рисункам мишек и зайчиков на его халате – детский доктор.
Судя по его поведению – окончательно задолбавшийся детский доктор.
— Не лучший вариант, — хрипит Тэхён, продолжая стоять в той же позе.
Тот, заметно вздрогнув, поворачивает на него голову.
— Не лучший вариант для чего?
Да, доктор определённо новый. Прежде Тэхён его не видел.
Он чем-то напоминает Сокджина – у того тоже все эмоции на лице написаны. Чем-то – Юнги: тот тоже задыхается, когда случается что-то
плохое, и тоже обдирает заусеницы до мяса. Чем-то – Хосока: Хосок такой же раздражающе педантичный, ходит в брюках с идеальными стрелками и выглаженном до последнего сантиметра халате (даже сидит ровно, чтобы его одежда не дай бог не помялась). Чем-то – Чимина: у того такие же опухшие глаза (Чимин – книжный червь: много читает, мало спит; ни много ни мало выпивает). Чем-то – Намджуна: в Намджуне Тэхён тоже почувствовал что-то своё. При первой же встрече.
Чем-то – его самого. Тэхён, правда, пока не понимает, чем именно.
— Для самоубийства, — ровным тоном произносит он, смотря тому в глаза. — Тут невысоко. Прыгнешь – сломаешь руки и ноги. Может, получишь сотрясение или оставишь кожу на асфальте. Но точно выживешь.
Тот, не отводя от него взгляд, вскидывает бровь. — Я не собирался прыгать.
— Я знаю, — выходит настолько уверенно, что задолбавшийся детский доктор на мгновение теряется и перестаёт моргать. А после, помолчав какое-то время, отворачивается и принимается наблюдать за машинами, проезжающими мимо их клиники. — Это была попытка отвлечь тебя.
Сдаётся Тэхёну, провальная.
— Не думал, что здесь кто-то есть, — голос низкий, уставший. — Ты мне не мешаешь, — у Тэхёна примерно такой же.
Он, наконец, отлипает от стены, подходит к доктору ближе и, отворив соседнее окно, так же опирается локтями о раму, высунувшись наружу. И в самом деле холодно. Очень. Люди, находящиеся на улице, идут по тротуару, пряча нос в тёплых шарфах.
Если бы Тэхён был здесь один, он бы так же, как его новый коллега, опустил голову вниз и приковал своё внимание к движущимся машинам, но в данный момент человек, стоящий рядом, вызывает у него куда больше интереса. Тэхён любит изучать людей.
Почти сразу его взгляд падает на бейдж, прикреплённый к карману чужого халата. Чон Чонгук, детский онколог. Одна из самых тяжёлых врачебных профессий. Если не самая тяжёлая. Тэхён пристально рассматривает его профиль и внезапно осознаёт, что ошибался, думая, что у него получилось хоть немного отвлечь Чонгука от случившегося. Точнее, от чувств, от которых тот так рьяно пытается сбежать и прячется на этом балконе. Потому что у Чонгука по-прежнему все эмоции на лице написаны – они без сомнения не позитивные. И по- прежнему опухшие глаза.
Вряд ли из-за чтения по ночам и двойного виски со льдом вместо снотворного.
— В первый раз всегда сложно, — на грани слышимости изрекает Тэхён, смотря на него с сожалением.
Догадаться о причине состояния Чонгука нетрудно. Особенно учитывая то, как быстро по их клинике распространяется информация.
Взгляд Чонгука остаётся прикованным к дороге.
— Только не надо делать вид, что ты меня знаешь и понимаешь, — тихо, но грубо бросает он.
Тэхён и не делает. Просто он слишком наблюдателен, а Чонгук, как бы ни старался закрыться, всё равно себя выдаёт.
— То, как сильно напряжены твои мышцы, видно ещё со спины, — начинает Тэхён, не упуская из внимания реакцию Чонгука на его слова: тот скользит взглядом вбок, оставаясь стоять неподвижно, и прислушивается. — У тебя учащённое дыхание, покрасневшая кожа на лице, вздутые вены на шее. Ты негодуешь. И ты не согласен с тем, что
произошло, — какое-то время Чонгук обдумывает то, что сказал Тэхён, а затем поворачивается к нему лицом и пронзительно на него смотрит. — Вместе с тем у тебя напряжено нижнее веко, раскрыты губы, немного приподняты брови и... — Тэхён снижает громкость своего голоса и медленно моргает, — я могу долго перечислять признаки. Это не изменит того, к чему я веду, — он молчит пару секунд, взаимно всматриваясь в Чонгука, и, должно быть, выглядит на его фоне самым спокойным человеком на планете. — Тебе страшно.
Мне тоже было.
Тэхён никогда не испытывал сложностей в поддержании зрительного контакта с другим человеком. Чего, видимо, не скажешь о Чонгуке. Так ничего и не ответив, он опускает взгляд на бейдж Тэхёна, бегло читает его содержимое и, вновь отвернувшись от него, грустно, даже разочарованно усмехается. Вероятно, ему неприятно. Вероятно, только что где-то в глубине души у него родилась неприязнь. И, вероятно, он относится к тому типу людей, которые не любят, когда их считывают, как какой-то грёбаный код.
Тэхён понимает сразу: он не нравится Чон Чонгуку.
— И каким образом это касается тебя? — ожидаемо цедит тот, больше не позволяя Тэхёну заглянуть в его глаза.
— Никаким, — не реагируя на провокацию, сдержанно отвечает Тэхён. — Но я могу выслушать тебя и...
— А я тебя об этом просил? — в голосе очевидное презрение. Нет. Не просил.
Просить о таком психотерапевта необязательно.
Когда Тэхён впервые потерял пациента, он вёл себя так же. Он тоже дико негодовал и злился. На пациента, на себя, на весь мир. И ему тоже было неописуемо страшно. Казалось, этот страх сведёт с ума и от
него уже никогда не получится оправиться. Спустя неделю Тэхён прекратил злиться на пациента и весь мир. И обвинил во всём себя. Только себя. Ведь это он не помог, он не вылечил, он не доглядел.
Тогда у Тэхёна никого не было рядом.
Когда Тэхён потерял пациента во второй раз, ему уже не было страшно. Ему хотелось исчезнуть. Избавить этот мир от такого никчёмного доктора, как он. Он даже сказать ничего не смог, просто ушёл в свой кабинет, закрылся в нём и сидел, уставившись в стену. Так было и с третьим, и с четвёртым, и со всеми остальными несправившимися больными. И, возможно, открой Тэхён дверь и впусти к себе того же Намджуна, позволь он посидеть тому на соседнем стуле и сказать что-то вроде «это полный отстой, друг, но ты сделал всё, что мог», Тэхён справился бы намного быстрее. Собрался бы, сжал пальцы в кулаки, запретил себе расклеиваться и успел помочь ещё нескольким людям.
Но тогда у Тэхёна никого не было рядом. Поэтому сейчас, находясь в двух шагах от Чонгука, он меньше всего хочет, чтобы тот так же, как и он когда-то, возненавидел себя за то, на что никак не мог повлиять.
— Я понимаю, — ненавязчиво подступается Тэхён, — ты не в том состоянии, чтобы...
— Ты? — перебивает его Чонгук, резко переводя на него взгляд. — Понимаешь?
Тэхён, в очередной раз заглядывая в его глаза, осознаёт, что Чонгуку намного хуже, чем это может показаться со стороны.
Первое, что Тэхён узнаёт о Чон Чонгуке: тот не умеет принимать помощь, в которой остро нуждается.
— Чонгук, — впервые обращается к нему по имени Тэхён, — будет нелегко, но ты справишься. Это пройдёт.
Тот, отступив от окна, начинает с горечью смеяться. Тихо, совершенно отчаянно. Выглядит жутко. Так, словно Чонгук сам только что кого-то потерял. Кого-то из своих близких. Словно он всеми силами пытается подавить истерику от беспомощности, которая перемалывает его изнутри. В Тэхёне, развернувшемся к нему лицом, начинает разрастаться жалость.
Ему жалко Чонгука, у которого весь халат в наклейках с принцессами Диснея, черепашками Ниндзя и супергероями из комиксов. Ему жалко, потому что Чонгук, по всей видимости, очень любит детей и переживает за каждого своего маленького пациента, как за собственного ребёнка.
Чонгук отвечает сухо, отталкивает, безуспешно пытается скрыть свои эмоции, но всё равно всем своим видом кричит «как же так?», «почему это случилось?», «неужели ничего нельзя изменить?». А Тэхён, который всегда знал, что нужно сказать в определённый момент определённому человеку, как успокоить кого-то, как помочь, боится открыть рот и сказать хоть что-то. Перед глазами отчётливо стоит картинка с изображением того, как от одного лишнего слова Чонгук ломается и падает на пол, раскрошившись в мелкую пыль, из которой его уже никогда не собрать обратно. Прямо здесь, около его, Тэхёна, ног.
— Ему было пять лет, — сморщив лоб, пробует достучаться до него Чонгук и указывает рукой на коридор, из которого на балкон прорывается свет. — Всего пять лет, — повторяет почти шёпотом, едва заметно мотая головой. — Он любил животных и хотел стать ветеринаром. Мечтал завести ещё одну собаку. Посмотреть новый мультик, который выйдет через два дня. Увидеть океан и северное сияние, — Чонгук подходит к Тэхёну максимально близко и непонимающе смотрит на него. — Иди и скажи его маме и папе, рыдающим над его кроватью, что это пройдёт.
Иногда Тэхён думает о том, что боль – это часть нашей жизни. Всех нас, буквально каждого. Что не существует людей, которым не бывает больно. Зато существуют те, которым больно всегда.
К таким людям можно отнести маму и папу пятилетнего пациента Чонгука. Они никогда не забудут эту боль. Они уберут в коробки книжки и игрушки, сделают ремонт в его комнате или, напротив, не притронутся ни к одной вещи, оставив всё на своих местах, сохранят фотографии в фотоальбоме и воспоминания в своей памяти. Скорее всего, даже смогут побороть страх и снова стать родителями. Но боль не забудут.
Безусловно, со временем она притупится. Негативные эмоции и чувства ослабеют, шрамы на сердце заживут, раны в груди затянутся. Но эта боль никогда не исчезнет бесследно.
Тэхён понимает это лучше остальных, потому что не раз помогал людям, оказавшимся в такой ситуации.
— Я мог бы...
...поговорить с родителями, собирается предложить Тэхён, но Чонгук не даёт ему закончить.
— Занимайся своими делами, — тот пятится назад, злобно стискивая зубы. — А в мои не лезь, — и стремительно удаляется по длинному пустому коридору, оставив Тэхёна на балконе в одиночестве и с очередным роем вопросов в и без того загруженной голове.
Иногда Тэхён думает о том, что боль – это часть нашей жизни. Всех нас, буквально каждого. Его самого в том числе. Сейчас, провожая взглядом спину Чонгука, Тэхён ловит себя на мысли о том, что в эту самую секунду огромное количество людей на Земле безуспешно пытаются справиться с болью, но категорически отказываются принять от кого-либо помощь.
Дело ведь не в том, что нужно учиться бороться самостоятельно и уметь справляться с ударами, которые наносит жизнь и окружающие люди. Не в том, что нельзя выставлять свои чувства напоказ и кому- либо доверять. Да, нужно. И да, нельзя. Дело в том, что, когда ты
ходишь по краю, потеряв всякий смысл, правильно – не «я зарою всё глубоко внутри и справлюсь со всем сам», а «я должен хотя бы попробовать обратиться за помощью». К человеку, который действительно способен выслушать и помочь. Пока это не стало поздно.
Если бы Чонгук не ввалился на этот балкон, то Тэхён, который оказался здесь из-за отменившейся записи (читайте как: случайно), не узнал бы, что конкретно в этот миг, конкретно в этой клинике есть человек, который переживает худший момент в своей жизни. Об этом не написали бы в соцсетях, Тэхёну не прислали бы уведомление на рабочую почту. Никому не прислали бы. Пациенты и медсёстры, проходящие мимо врача в забавном халате с мишками и зайчиками, даже не задумались бы о том, что сегодня этому врачу пришлось пройти через ад. А Чонгук, вероятнее всего, пришёл бы сегодня домой, упал в кровать и всю ночь повторял «я никогда не прощу себя за это», внушив себе чувство вины и отвращение, с которым не смог бы расстаться до конца своих дней. Которое, возможно, погубило бы его.
Тэхён этого, разумеется, не допустит.
Прямо сейчас от невыносимой моральной боли может страдать любой человек, с которым мы не находимся рядом. Который готов выговориться, но которого никто не хочет слушать. Который привык делиться чувствами с аудиторией, но которого никто не слышит. Который решился обратиться за помощью, но которого никто не услышал.
Которого мы любим. Которого мы ненавидим. Которого мы не знаем.
Порой рассказать о своей боли недостаточно для того, чтобы её отпустить.
Примечание к части:
Слово «психалгия» – не ошибка. Прекратите исправлять на «психология».