Одержимый

Чего только стоит этот заносчивый придурок Чон Чонгук. Моя ненависть к нему безгранична. Не могу представить и дня, когда бы он меня не бесил. И похоже, это у нас взаимно. 

Признаюсь, я радуюсь и ликую каждый раз, когда из-за меня у него раздуваются ноздри и пульсируют вены на висках. А чего он хотел?  У меня такая же голубая кровь в венах. Послушной и серой мышкой меня назвать сложно. 

Я — королева.  И если уж он возомнил себя королём, ему придётся за этот титул побороться. Просто так, я его не уступлю... 

***

  — Вам особое приглашение нужно?! — кричит учитель физкультуры в нашу сторону и дует в свой свисток с такой силой, что мои перепонки начинают дрожать. — Пять кругов вокруг поля! — добавляет он после свистка и кивает на меня и двух моих верных собачонок, Инху и Миён. 

Эти «собачонки» верны только мне, и я могла бы их даже иной раз называть своими лучшими подругами, если бы не одно «Но» — они вечно зудят про этого новенького на нашем курсе.

«Боже, Дженни, посмотри какой он красавчик?; 

Господи, я схожу с ума! Он посмотрел на меня; 

У него такое классное тело! Я подсмотрела за ним в раздевалке.» 

Гребаное «бла, бла, бла».

Черт, я ненавижу это точно так же как и его самого. 

Чон Чонгук — этот придурок перевёлся к нам почти год назад, и с тех пор выбешивает меня каждый день. Он хренов капитан мужской баскетбольной команды.  Кто вообще его назначил?  

У нас была раньше только женская команда, и я в ней капитан! Наши дрыщи не дотягивали до того, чтобы участвовать в государственных соревнованиях. Но с переводом этого придурка набрались умельцы. Даже со старших курсов. 

Бесит! 

А ещё, выскочка Чонгук метит на первое место в рейтинге колледжа по успеваемости.  Это моё место! Моё! 

Я ненавижу его так же сильно, как и постоянный трёп о нем как сокурсников, так и преподавателей. Он нравится им всем. Посмотрела бы я, как они говорили о нём, если бы ни его богатенькие родители. Небось ещё и колледж проспонсировали. 

Ну ничего, мой папочка тоже не последний человек в городе. Наша компания числится в списке самых успешных в Корее. 

Так что, подавись Чон Чонгук! 

Пробегая третий круг, я мысленно проклинаю этих тупых куриц, из-за которых мне пришлось наматывать ещё пять кругов. Я уже бегала в начале занятия, и должна была сейчас усиленно тренироваться. Через неделю соревнования по баскетболу. А я занимаюсь фигней, потому что Инха решила во время тренировки рассказать, какой был замечательный Чонгук, когда оставил для неё последнее кимчхи в столовой, на прошлой неделе. Если хоть одна из них снова заговорит о нём, я придушу их обеих голыми руками. 

— Дженни, ну не злись. Я не специально. — жалостливым голосом блеет она мне в спину. 

Я уверена, что она и глазки состроила как у кота из «Шрека». Хорошо, хоть Миён молчит. Ей уже разок влетало от меня, за её длинный язык. Правда, больше всего пострадала тогда я, так как она названивала мне целые выходные. Я чуть телефон не разбила от злости. 

— Инха, просто заткнись. Если мы ещё раз схлопочем из-за тебя наказание, я не знаю, что с тобой сделаю. — я часто дышу, практически задыхаюсь, когда угрожаю ей одним только взглядом. Это крайняя злость.  Пока Чонгук тренирует свою команду на поле, я вынуждена воспитывать этих собачек. А ведь мне ещё предстоит и тренировать их сегодня. 

— Ты что, слепая? 

Чонгук в голос смеётся, после того как я спотыкаюсь на последнем круге и лечу лицом на корт. 

Твою, ж!  

Мои содранные колени его так сильно веселят, что я готова познакомить его уродливую улыбку с каждой из них, по очереди. 

— Ты хоть мяч то сможешь разглядеть? — дразнится он, продолжая смеяться и складывая руки на груди. А его дружки из команды подхватывают смех, косясь на меня и на моих куриц, застывших рядом. 

— Дай мяч! — мой голос, обращённый к перепуганной Миён, больше похож на змеиное шипение. И она прекрасно знает, что в таких случаях лучше ничего не спрашивать и покорно выполнять то, что ей говорят. Она со скоростью света несётся к трибуне, около которой лежит спортивный инвентарь и кидает мне баскетбольный мяч. Пока Чонгук продолжает что-то бубнить своей свите (очевидно про меня, потому что его противная ухмылка так и застыла на лице), я размахиваюсь и вбрасываю тяжелый мяч. Видел бы физрук мой трехочковый бросок, который точненько отправил оружие в нос этому придурку. 

— Как видишь, это ты не разглядел! — кричу я с победной улыбкой. 

Мы сталкивались с ним не один раз. И его счастье, что я сдерживаю себя, чтобы не разодрать его глупые глазёнки когтями. Блин, если бы не мой отец, который запретил мне влипать в истории, после последнего похода вместе с Чонгуком к директору, я бы сделала это прямо сейчас. 

— Что происходит? — громкий свист и противный голос физрука, говорит о том, что я ошибалась, когда думала остаться незамеченной. 

Ну всё, отец лишит меня ещё чего нибудь. Например, отрубит интернет в моей комнате или заблокирует кредитку. Просто превосходно! Я итак под домашним арестом на этой неделе из-за прошлого раза. 

— Учитель Кан, я случайно. — виновато строю глазки, когда он проходит мимо меня, направляясь в центр поля. Следую за ним, надеясь на пощаду. К директору в кабинет мне категорически нельзя. Хотя бы, не в этом месяце. 

Уму непостижимо, лучшая ученица скатилась на нижний уровень по поведению.  Из носа у Чонгука идёт кровь, и он шипит, буравя во мне дыру. Его взгляд обжигает, но мне всё равно. Я лишь закатываю глаза, когда учитель задирает его подбородок и ощупывает переносицу. 

— Так, быстро в медпункт. — он кивает Чонгуку в сторону корпуса и переводит на меня раздражённый взгляд. — А ты... 

— Учитель, но Дженни тоже пострадала. Посмотрите на её ноги. — пищит сбоку Инха, вызывая на моём лице легкую ухмылку.  Хочет замолить грешки? Ну, Бог с ней. Я прощу. 

Мои колени и в прямь кровоточат не хуже носа Чонгука, но я не чувствую боли, потому что поставила на место этого выскочку. 

— Что мне с вами делать? — возмущается учитель, подбоченивась и нагибаясь, чтобы рассмотреть мои ссадины — Вы, детки богатеньких родителей, разбирайтесь сами. — фыркает он, отмахиваясь от Инхи рукой.

— Давай, тоже в медпункт. — обращается он ко мне и, на развороте, указывает в спину уходящему Чонгуку, чтобы я отправилась следом. 

В прочем, рвущихся со мной Миён и Инху он не отпустил, точно так же, как и бездельников из команды Чонгука. Поэтому, я плетусь одна, на пять шагов позади Чона. Он то и дело сплевывает и стряхивает кровь с руки, которой затыкает свои ноздри. 

Вкус победы не отпускает меня, и я самодовольно хмыкаю. Знаю, что недолго мне ещё радоваться, потому Чонгук тот ещё мститель, но я не зареву, даже если он выльет мне мой суп на голову в столовой. Я просто убью его, и всё. 

— Сука. — бросает через плечо Чонгук, когда замечает меня. 

Он ооочень зол, а я счастлива. Настолько, что содранные колени для меня скорее награда, чем наказание за невнимательность. Это ведь его рук дело, я знаю. Он специально швырнул мяч мне под ноги, когда я пробегала. Об этом мне шепнула Миён, перед тем как учитель Кан отправил меня в медпункт.

  — Буду считать это комплиментом. — не уступаю я, красноречиво задрав нос, обгоняю его прямо перед входом в корпус. Но открыть дверь он мне так и не даёт, хватая за локоть и разворачивая к себе лицом. 

— Я не понимаю, у тебя дохера жизней? — выплевывает он мне в лицо, угрожающе сдвигая брови. Его пальцы, которые с силой сжимают мою руку, кажутся мне стальными тисками. И если от них на моей коже останется хотя бы одна точка, я оторву ему его хозяйство, клянусь. 

— Можешь думать, что хочешь. 

Если бы это было так, то я пожертвовала бы одну, на то чтобы затащить его под проносящийся грузовик. И я хочу ему это сказать так сильно, что язык щиплет от желания прыснуть ядом прямо ему в глаза. 

— Я ненавижу тебя. — выпаливает он, резко отдёргивая от меня свою руку, от чего я подаюсь в сторону, и чтобы не упасть хватаюсь за ворот его футболки. 

Я слышу четкий треск хлопковой ткани, который заставляет меня напрячься. 

Да, я порвала ему футболку. Фирменную. Она его любимая, я знаю. Несколько месяцев назад, я в раздевалке вылила на неё банановое молоко перед соревнованием. Как же он орал. Боже, услада для ушей. Он думает, что это была я, но, наверняка, сомневается.  Герои не хвастаются своими поступками. Вот и я не стала.

— Это взаимно, придурок! — огрызаюсь я, отпихивая его от себя. Я вижу ярость в его глазах, она не сулит мне ничего хорошего, но мне плевать. Я привыкла доводить таких как он. Ненавижу противоположный пол. Ненавижу так сильно, что готова вступить в ряды армии и стрелять автоматной очередью по каждому из них. 

Моя ненависть родилась два года назад, когда я была безумно влюблена в одного... Даже не знаю, как его обозвать. Всех ругательств мира не хватит, чтобы придумать ему четкое определение. Он использовал меня. Унизил. Утопил мою репутацию. Но я была бы не королевой, если можно было убить меня лишь грязью. О том случае здесь никто не знает. Того ублюдка отчислили, а я перевелась. И теперь я устанавливаю правила игры. А Чонгук, как злостный их нарушитель, обязан нести ответственность. 

Я думала, что он что-то сделает или хотя бы фыркнет в ответ, но он закрывает глаза и переводит зрачки в другую сторону прямо под веками, тяжело выдыхая. Ничего не говорит, просто заходит в медкорпус первым. И я даже не знаю, чего мне теперь от него ждать за испорченную футболку.  В кабинете у медсестры он ведёт себя спокойно, лишь слегка ухмыляясь, когда я взвизгиваю от того, что ссадины ужасно горят из-за антисептика, которым их щедро поливает приятная на вид женщина. Госпожа Чхве Сумин — я её знаю очень хорошо. Я частый гость у неё в кабинете. Она единственная, кто располагает информацией о моей проблеме. Не знаю, каким богам я молилась, чтобы она никому не рассказала и позволила мне заниматься баскетболом. У меня серьезные противопоказания к спорту, но справка от психолога каким-то образом повлияла на её решение. 

— Тише, тише. — ласково щебечет она, принимаясь дуть на мои колени и поглаживая меня по руке. 

Боже мой, почему моя мать не такая же? Она вредная и заносчивая. Скорее всего, эту черту я унаследовала именно от неё. Она плевать хотела на меня и на моё здоровье. Её интересует исключительно светская жизнь, вокруг личности отца. Радует только одно — она не достаёт меня, и вообще старается держаться подальше. В прочем, и мне не нужна её забота. Больше не нужна. Мне приятней слушать мелодичный голос госпожи Сумин. Она милашка, честное слово. 

— Милая, давай я сразу возьму у тебя кровь на анализ? — она заглядывает в мои глаза и добродушно улыбается. 

А я, боюсь. Очень боюсь. Эти процедуры делаются регулярно, и каждый раз я чувствую себя словно на электрическом стуле. Одного вида иглы достаточно чтобы мои легкие начали гореть и сжиматься как высохшая морская губка. А ещё я боюсь, что что-то заподозрит Чонгук, потому что он навострил свой непонимающий взгляд, сидя на соседней кушетке. Медсестра Сумин сказала ему приложить лёд к переносице и дать стечь всей крови на марлевую салфетку. Но видимо, его больше волнуют причины, по которым она перетягивает мою руку жгутом, чтобы сделать забор крови.  Боже, сейчас бы оказаться в своей постели в обнимку с моим плюшевым кроликом «Банни». Его мягкие ушки всегда меня успокаивали.  Я не могу сдержать слёзы и учащенного дыхания. Я ужасно боюсь. В какой-то момент, меня даже не беспокоит этот долбанный придурок, потому что перед глазами всё плывет, и я еле себя сдерживаю, чтобы не перестать дышать и не отрубиться. Под языком становится сухо, точно так же, как и в горле, и я не могу выдохнуть. Не слышу, что говорит медсестра, но чувствую её тёплые руки у себя на спине и мягкое плечо, на которое она укладывает мой подбородок. Я чувствую, как от её объятий мне становится легче и я прикрываю глаза. Я даже начинаю ощущать холодные мокрые дорожки на своих щеках.  Плевать, что подумает Чонгук. Он ничего не узнает. Никогда. Пусть думает, что я просто трусливая. В следующий раз я ему докажу обратное.

******

На пороге дома меня встречает тётушка Джихи, она добрая и заботливая женщина. Она мне напоминает бабушку по отцовской линии. От неё всегда пахнет выпечкой и тушеными овощами. Только благодаря этой женщине особняк мне кажется уютным. Джихи работает на нас уже очень давно. Я помню её заботливые руки, когда она укладывала меня маленькую спать. Матери некогда было заниматься ребёнком, поэтому читала сказки и пела мне песни, именно она. 

— Папа дома? — я боязливо спрашиваю у тётушки Джихи, пока стаскиваю кеды. 

Мне нужно пройти незамеченной, чтобы избежать вопросов о широких пластырях на моих коленях. Если отец узнает — мне конец.  Пытаюсь рассмотреть в любящих глазах тётушки ответ. Она выглядит напряжённой, хоть и старается это скрыть. Я знаю, когда она остаётся наедине с моей матерью, её нервные клетки безвозвратно погибают с бешеной скоростью. Мать умеет доводить кого угодно. Но в этот раз её тревожит что-то другое. 

— Да, дорогая. Господин и госпожа тебя уже ждут в гостиной. — она ласково улыбается и протягивает руку, чтобы забрать у меня спортивную сумку и кожаный рюкзак. 

— Я сначала переоденусь. — целую её в щеку и не отдав ей вещей, прикрываю ими голые колени и крадусь к лестнице на второй этаж.  Отец громко о чём-то разговаривает по телефону, листая свой ежедневник и делая пометки, а мать рассматривает расставленные на обеденном столе бокалы на наличие пятен.  До жути придирчивая. 

Если стану такой же, попрошу пристрелить меня на месте.  Они меня не замечают, и это мне только на руку. Прошмыгнув в свою комнату запираюсь на замок. Наконец-то я могу плюхнуться в свою кровать и обнять своего зайку. 

Боже, как я скучала. Он единственный, после Джихи, кого я с удовольствием обнимаю и целую. Мне подарил его мой друг. Я тогда была совсем маленькой и гостила у бабушки пару месяцев, потому что отец был в командировке. Я уже не помню того мальчишку. Помню только то, что я ревела навзрыд, когда упала с велосипеда. Я до чёртиков хотела научиться на нем кататься, но у меня никак не получалось. В принципе, я не умею этого даже сейчас. Тогда, тот паренёк подарил мне свою игрушку, чтобы утешить. На сколько я помню, это был подарок от его мамы на день рождение. Возможно, такая значимость этой плюшевой игрушки и греет мне душу до сих пор. Он говорил, что его мама называет его зайчонком, и что эта игрушка будет мне напоминать о нем. Собственно, так и есть. Я помню его беззубую улыбку с двумя большими, только прорезавшимися, верхними зубами. Помню его худенькие ручки и пухлые щёки. Жалко, что не помню его имени или хотя бы фамилии. Моя бабушка давно умерла, а тот дом продали. Я даже не помню его адреса, кроме названия города.

Я почти засыпаю, обнимая своего «Банни», когда слышу осторожный стук в дверь.

— Дорогая, родители тебя ждут. Поторопись, пожалуйста. — робкий и приятный голос тётушки отвлекает меня от полусонных воспоминаний из детства, и я привстаю. 

— Я не голодна. Можешь сказать, что я устала и хочу поспать? — я спрашиваю максимально нежно. Прекрасно знаю, как моя мать может отчитать её за то что не послушалась я, но всё же надеюсь, что тётушка выгородит меня в очередной раз. 

— Прости, они о чем-то хотят с тобой поговорить. — в её голосе мелькают нотки грусти. 

И сдаётся мне, что она знает о чем будет идти речь. Я даже уверена, что она прислонилась лбом к двери и погладила её, как погладила бы меня. 

— Хорошо, сейчас спущусь. 

Я слышу тихие, удаляющиеся шаги и тороплюсь стащить с себя юбку и напялить какие-нибудь штаны, чтобы скрыть пластыри на ногах. Белую блузку тоже меняю на тоненький свитер с длинными рукавами. Не хочу показывать и след от иглы. Матери пофигу. Отец начнёт расспрашивать. Но вот переживать, будет Джихи. Беспокоить её я не хочу больше всего. Она итак, наверняка, обратила внимание на мои ноги. 

Наспех складываю учебную форму и спускаюсь на первый этаж. Напряжение в воздухе чувствую даже на лестнице. Мои легкие начинают зудеть уже сейчас. Ненавижу подобные семейные разговоры. Обычно они не предвещают ничего хорошего. Надеюсь, только на то, что отец ничего не знает, о том что я устроила сегодня на занятиях. Остальное меня мало волнует. Я даже не удивлюсь, если они скажут мне о том, что разводятся или что-то вроде этого. Мне всё равно. Я никогда не видела их счастливыми. Точно так же как и они, давненько не видели меня такой же. 

— Дженни, дорогая, присядь. Я хочу с тобой поговорить. — отец отодвигает планшет и снимает очки, устремляя на меня нечитаемый взгляд. 

Его каменное выражение лица никогда не удавалось мне прочитать. Он хвалит и ругает меня с одинаковой мимикой. 

Поэтому я напрягаюсь и отодвигаю стул у противоположного края стола, чтобы сесть. Отец сидит далеко, а мать по правую сторону от него. Ненавижу садиться к ним близко. Там холодно. Раньше я обожала ужинать с отцом. Он щекотал меня и трепал за щёки. Но в последние несколько лет, либо я слишком повзрослела для этого, либо его отношение ко мне изменилось. Он стал холоднее и суровее. 

— Мы с мамой это уже обсудили, да и ты уже достаточно взрослая чтобы понять, — он освобождает свою шею от тугого узла галстука, немного оттягивая. Выглядит так, будто ведёт сложные переговоры в своей компании. Забавно, он назвал её мамой. Даже я так её не называю с десяти лет. Это имя нужно заслужить. Мне наша кухарка, а по совместительству и служанка Джихи, больше мама чем она. 

Я хмурю брови и фыркаю, когда ощущаю на себе холодный взгляд её светлых глаз. Они почти жёлтые, и это не похоже на солнечный свет. Больше напоминает выцветшие со временем пуговицы. Только они живые, и пускают в моё сердце тонкие иголки. 

— Ты же знаешь, что в таких семьях как наша, принято заключать коммерческие браки, — отец сдвигает брови, видимо, пытаясь подобрать правильные слова. 

Он говорит так, будто я ему не дочь, а какой-нибудь партнёр, которому придётся выполнить заведомо оговорённые условия, даже если они не входили в договор ранее. И мне хочется обратиться к нему не как к любимому папочке, а как президенту косметической компании. 

Хочется сказать: «Какого хрена, господин Ким?» Ей-Богу. 

Мне совершенно не нравится к чему клонит отец. Я знала, черт возьми, что моя судьба решена. Знала. Но, почему сейчас? Почему это ни сделать, когда я закончу учёбу? 

— Пап, — мой голос не слышала даже я. Хорошо, что я села, потому что мои изодранные колени дрожат под столом, и я не чувствую что мои пальцы сжимают ещё свежие раны на них. 

— Дженни, выслушай. Мой компаньон согласится на сделку только в том случае, если ты выйдешь замуж за его сына. 

Что это? Он просит меня? Умоляет? 

Не могу поверить, что отец, впервые за пять лет о чем-то меня просит. Но даже этот, его приторно-сладкий, тон не может успокоить бурю в моей груди. Здесь, внутри меня, взрываются термоядерные бомбы, оглушая уши и застилая дымной пеленой глаза.  Я стискиваю в кулак брюки на коленках и поднимаю наполненный гневным отчаянием взгляд. 

Отец не смотрит на меня, он крутит в руках очки. Нервничает. Я вижу это. Вижу. И плевать я хотела на его эмоциональное состояние, точно так же как и ему плевать на мое. 

— Почему нельзя отложить свадьбу на пару лет? — я не буду окончательно отпираться от неё. С самого начала понимала в какой семье родилась. А сбежать мне просто некуда. С моим здоровьем я не протяну и месяца, без денег. 

— Наш договор обременён сроками. А свадьба будет являться залогом. 

Ну наконец-то, я дождалась его глаз. Глаза матери мне к черту не уперлись. А вот его. Темно-карие, когда-то родные до безумия. Я спать не могла без них раньше. Но теперь, то что я вижу в них, с трудом могу назвать любовью. Он убеждает, что любит меня. Говорит, что переживает. Но любовь к себе в этом доме я ощущаю только от одного человека. И он не состоит в кровном родстве с моими родителями. 

— Когда? — я смотрю на неё. На ту, кого по-настоящему люблю, пока она расставляет блюда на столе и, почти незаметно, вытирает влажные щёки.  Не хочу больше смотреть на отца. Не хочу. 

— В эти выходные состоится помолвка в его доме. И через неделю сама свадьба. — отец отвечает очень быстро и чётко, будто если помедлит, я передумаю и откажусь.  Нет уж, папочка — я исполню твои мечты. Искуплю свой дочерний долг. Но, больше ты не сможешь управлять моей жизнью. Не сможешь отчитывать и ограничивать. Я не покажу тебе своих слез. И пусть, я кусаю щеку изнутри и сдираю свежие болячки с колен, ты этого не увидишь. 

Гордись же! Я — твоя дочь! 

— У меня условие. — я перевожу свой взгляд на него и он неотрывно смотрит точно мне в глаза. Я делаю глубокий вдох, стараясь выдыхать ровнее. Не замечаю, что мне уже как десять минут трудно дышать. Не чувствую, что лёгкие горят. Я чувствую боль только в сердце. — Этот брак не должен быть публичным. Не хочу, чтобы меня обсуждали в колледже. 

— Но Дженни! Какой тогда толк, если акции останутся на прежнем месте? 

Надо отдать должное отцу, он прекрасно держится. Притворяется что ему есть дело до меня. Мог бы вообще сказать, что разговор окончен, точно так же, как и ужин, потому что я не собираюсь набивать свой желудок в такой ситуации. 

— Я сказала своё условие. Остальное — не мои проблемы. — о да, холод в моем голосе мамочкина заслуга. 

Скажи ей «спасибо». 

А вот способность заводить людей в тупик — твоя.