Глава 3
Я спешно перекрыла кран. Человек в ванне лежал в джинсах, голый по пояс. Колени согнуты, руки безвольно вытянуты вдоль тела. На левом плече плотный бандаж в виде короткого рукава и лямкой через всю грудь. На правом предплечье тату — две широкие параллельные полосы, охватывающие руку наподобие браслетов.Его голову и лицо почти полностью покрывала вода.На долю секунды мне показалось, что он умер. Однако лёгкое подрагивание ресниц успокоило.В том, что это тот самый неформал, которого я приняла за маньяка, не было никаких сомнений: черные, величиной с десятикопеечную монету сплошные тоннели в ушах и шарик пирсинга в нижней губе.По всей вероятности, он так напился, что уже ничего не чувствовал, ведь опустись он чуть ниже, точно бы захлебнулся.Осторожно протянув руку, я потрясла его за здоровое плечо, но лучше бы этого не делала, потому что от моего движения парень моментально погрузился под воду.Я поспешно схватила его под мышки, уперлась коленками в бортик, и потянула наверх. Приподнять получилось, но долго удерживать в таком положении вряд ли.Рукава кофты намокли и стали тяжелыми. Спина напряглась. Но он всё-таки пошевелился. Сжал мой локоть, нахмурил брови и, сделав глубокий вдох, открыл глаза. Очень яркие, сине-голубые. Чистые и блестящие. Несколько секунд непонимающе смотрел, а затем неожиданно, не дав и рта раскрыть, обхватил второй рукой меня за шею и начал целовать. Прямо в губы. По-настоящему. Так, словно у нас любовь и страстные отношения.Я с силой оттолкнула его, но парень крепко уцепился за рукав. Попробовала вырвать руку — бесполезно. Надо же было так попасть. И кричать бессмысленно. Через музыку никто не услышит.Запаниковав, я попыталась вылезти из кофты, тогда он наконец отпустил и удивленно приподнял одну бровь.— Ты чего?По его недоумевающему виду можно было подумать, будто целоваться с незнакомым человеком — в порядке вещей.— У вас тут потоп. А у нас обои в коридоре уже мокрые, — срывающимся голосом пролепетала я, отскочив на безопасное расстояние.Парень выглянул за бортик ванной и посмотрел на залитый пол:— Заснул, наверное.— Если вы нас зальёте, придется оплачивать.— Плевать, — он небрежно отмахнулся. — А ты кто? Соседка что ли?Я кивнула.— Ну, извини, — он рассмеялся, вытирая мокрое лицо ладонью. — Думал, кто-то из гостей.Улыбка у него оказалась широкая, белозубая и жизнерадостная.Стараясь не опираться на руку, где был надет бандаж, он неуклюже вылез из ванной. Вода ручьями стекала с его волос и джинсов.— Там в дальней комнате в шкафу возьми простыни, — он сдернул с батареи махровое полотенце и стал вытирать голову здоровой рукой. — Любые. И штаны мне принеси. Серые спортивные. На балконе висят.У него были резко очерченные ключицы, крупный кадык, острые плечи и большие ладони с длинными пальцами. На открытом плече и в районе груди подрагивали вполне заметные мышцы.Парень оторвал полотенце от лица и, сообразив, что я разглядываю его, вопросительно уставился в ответ. В следующий же момент я выскочила из ванной.На полу плавали тапочки, зонтик, пробка от шампанского, жестяная банка из-под пива и рекламные буклеты. Декоративные подвесные полки в коридоре были заставлены грязными стаканами и бокалами с недопитым вином. Широкая поверхность зеркала зацелована губной помадой различных цветов. Посреди гостиной стоял неубранный стол с тарелками, бутылками и остатками еды. Край толстого ковра на полу уже пропитался водой.Стоило отворить дверь в дальнюю комнату, как в лицо тут же ударил порыв холодного промозглого воздуха. Балкон был распахнут настежь, и вещи на бельевой веревке отчаянно рвались в непроглядную ночь.Длинные голубые шторы хлопали и надувались, как паруса. Леденящий ветер тут же проник в глубокий вырез майки, грудь покрылась мурашками, мокрые ноги вмиг заледенели.На широкой, застеленной шелковым покрывалом кровати валялся ворох одежды, стеклянная пепельница на тумбочке была забита окурками и фантиками, в кресле осталась чья-то красная зажигалка.Однако внутри большого, во всю стену шкафа-купе царил идеальный порядок. Полотенца нашлись на средних полках, безупречно выглаженные и сложенные по цвету. Простыни чуть выше. Из шкафа пахло лавандой и сиренью. Я вытащила стопку банных полотенец и несколько простыней, а когда вспомнила про штаны и подошла к балкону, за моей спиной кто-то произнес:— Сколько времени?Тихий, едва различимый голос. Оглянулась — никого. Быстро сдернула штаны с веревки, захлопнула дверь и только развернулась к выходу, как громкий шорох заставил присмотреться к тёмному углу между кроватью и шторой. Там что-то копошилось.Послышался глухой сдавленный стон, и на голубом покрывале появилась рука.— Сколько времени? — повторил голос так тихо, что я скорее догадалась, чем расслышала, потому что музыка продолжала играть.— Двенадцать. Может, больше.Наконец, после непродолжительной войны со шторой, из-под неё выбрался светлоголовый заспанный парнишка в длинной футболке и широких штанах.На раскрасневшейся щеке отпечатался след ото сна, русые, чуть рыжеватые пряди прилипли ко лбу. Глаза щурились на свету.— Где все?— Не знаю. Я соседка снизу. У нас потоп.Он бросил взгляд на мои босые ноги.— Носки лучше снять, — посоветовала я, и он кивнул.Покрепче прижав к себе полотенца, чтобы не рассыпались, я поспешила назад в ванную. Парнишка последовал за мной, но сделав пару шагов, тут же ойкнул.— Я же предупреждала.— Угу, — смущенно буркнул он и, облокотившись о косяк, принялся стаскивать промокшие носки.Я кинула ему под ноги несколько полотенец, но они, опустившись на воду, как осенние листы, остались плавать, медленно намокая.— Нужно ковшиком вычерпывать, — деловито сказал он.— Чего так долго? — из-за двери ванной высунулся спасенный мною неформал, выхватил свои штаны и, не дожидаясь ответа, снова исчез.— Тёма, стой, — парнишка тщетно ткнулся в захлопнувшуюся дверь. — Дай умыться.— Кругом полно воды, — откликнулся тот и не открыл.На кухне творился не меньший бедлам, чем в остальных местах: горы грязной посуды, пустые пивные банки, коробки из-под пиццы и пирогов. Зато потоп её не коснулся, и серые шашечки плитки на полу остались сухими.Лана продолжала томно страдать: "Погружаясь всё глубже и глубже, становлюсь всё темнее и темнее. Ищу любовь, но не в тех местах..." Мы стали вычерпывать воду чашками в большой салатник, который потом выливали в кухонную раковину, а когда Тёма вышел из ванной, уже взялись за полотенца. Он постоял немного в задумчивости, недовольно морщась и сокрушенно оглядывая коридор. Затем присел на корточки рядом со мной и поинтересовался интимным тоном:— Я только не понял. Чего ты меня хватать начала?— Вы тонули.Задумчиво выпрямился:— Слышь, Макс, я реально мог утонуть.— Так тебе и надо, — ворчливо отозвался Макс. — Сто раз говорил не спать в ванной. Где вообще все?— Я их выгнал, — голос у Тёмы был низкий и глухой. — Голова просто раскалывалась. Думал, убью кого-нибудь, если не выметутся.— А сейчас как?— Лучше. Только Лану свою выруби уже.Макс покорно отбросил простынь и отправился выключать музыку, а Тёма принес мусорный пакет и, запихнув в него все мокрые страшного вида вещи, валявшиеся на полу, ушел на кухню.Во внезапно наступившей тишине бодро загремели кофейные зёрна.— Эй, соседка, будешь кофе?— Нет, спасибо. Домой пойду.— Да ладно, нужно же отметить удачное спасение утопающего, — он выглянул в коридор. — Кстати, вопрос: а затычку из ванной не проще было вытащить?— Вы начали тонуть, и я уже ни о чем не думала.— Чего выкаешь-то? — он подошел ближе. — Я же не дед столетний.Я пожала плечами.— Тебя как зовут?— Вита.— Как? Витя?Откровенная насмешка в голосе заставила поднять голову.— Вита. А тебя?Он небрежно взлохматил мокрый затылок и с шутливой задиристостью сообщил:— Хамло или говнюк. Выбирай любое.— Мне оба не нравятся.— Сомневаюсь, что матерные варианты лучше, — бросил на ходу Макс и, обойдя меня, исчез на кухне.— Чего ты напрягаешься? — сказал Тёма примирительно. — Ну, Артём меня зовут. Всё нормально. Мы не страшные, приставать не будем, если сама, конечно, не попросишь.После чего иронично хмыкнув, добавил:— А за то я уже извинился. Ну, реально, спросонья не понял, что происходит. Так как насчет кофе?Выглядел он лет на девятнадцать, с выразительной мимикой и броскими, необычайно привлекательными чертами лица. Даже пирсинг и тоннели ему шли. Хотя мне всё равно было непонятно, зачем человеку со столь яркой внешностью понадобилось так себя разукрашивать.Чувствуя, что снова начинаю неприлично глазеть, я машинально кивнула, и он воспринял это как согласие на кофе.— Тебе с молоком?Но ответить я не успела, потому что из ванны раздалась громкая мелодия телефонного звонка: «Who do you need, who do you love when you come undone».— Тащи его сюда, — распорядился он.Телефон нашелся на стеклянной полочке рядом с тюбиком пасты. На экране высветилось «Полина», и я отнесла его на кухню.Из трубки сразу же раздались возмущенные женские крики. До нас долетали только обрывки фраз, но догадаться, о чем речь, не составляло труда. Полина была недовольна тем, что он устроил вечеринку. И что не отвечал на её звонки, и чем-то ещё, понятным только им двоим.Не переставая насмешливо улыбаться, Артём молча и терпеливо слушал её, а Макс, кивнув на табуретку, поставил передо мной чашку с дымящимся кофе.Его лицо казалось мне смутно знакомым: светлые брови, светлые, с рыжеватым оттенком ресницы и бледные, едва заметные веснушки на переносице и щеках. Прямой красивый нос и тяжелый волевой подбородок, волосы аккуратно подстрижены. И хотя взгляд был немного печальным, в уголках тёмно-серых глаз скопилось множество лучистых морщинок.Едва я взяла чашку в руки, как Артём вскочил со стула и, распахнув створку окна, метнул телефон в ночь. После чего резко обернулся и, слегка запинаясь на «к», пояснил:— Зак-колебала стерва.— Зачем телефон выбросил? — с упрёком сказал Макс.— Бесит.Макс с тяжелым вздохом покачал головой и вышел. Хлопнула входная дверь.— Спасибо, — я отставила чашку, так и не сделав ни одного глотка. — Пойду домой.— Значит, ты с первого этажа? — Артём расслаблено, словно ничего не произошло, развалился на стуле. — Кажется, я знаю твоего папу. У него же синий Ниссан? В первое время он меня с парковки гонял, и я ему даже немного нахамил. Прости. Но теперь всё хорошо.Разговаривал он с оживленной, подкупающей непосредственностью.— Почему же пришла ты? Где папа?— Они в командировку уехали. В Америку.— Сильно там у вас протекло?— Немного.— Деньги нужны? Компенсация и всё такое?— Нет, спасибо.— Да ладно? — вытаращился на меня. — Всем деньги нужны.— Думаю, само высохнет.— Если вдруг понадобятся — скажи.Эта фраза заставила невольно улыбнуться. И он, сообразив, что его выпендрёж меня развеселил, ответил широкой, обезоруживающей улыбкой.— Я серьёзно.Мне определенно стоило уйти, но что-то в его внешности, манере поведения и речи никак не отпускало.С лестничной клетки отчётливо послышалась «Сome undone». Макс забежал в кроссовках, сунул Артёму в руки телефон.— Карина звонит!— Надо же, — поразился тот. — Работает ещё. В следующий раз в унитазе утоплю.— Алло, — поднес трубку к уху, но голос его собеседницы раздался на всю кухню.— Говорила я тебе, маленький говнюк, не устраивать это сборище?!Он с удивлением посмотрел на экран и попробовал отключить громкую связь, но ничего не вышло.— Да плевать.— Тебе на всё плевать и на всех. На кой-понадобилось созывать пол-Москвы?— У меня вообще-то день рождения.— Ну и дебил! Не мог напиться, не привлекая к себе внимания? Мало у нас проблем? Я с утра до вечера занимаюсь тем, что косяки ваши улаживаю и отмазываю. А ты только развлекаешься.— Ну, это нормально. Это же вы на меня работаете, а не я на вас.— Иди в задницу, Тёма.— И вам доброй ночи, Карина Эдуардовна!Артём швырнул многострадальную трубку на стол и принялся ворошить наваленное на подоконнике барахло:— Где эти чёртовы таблетки?Макс по-прежнему стоял в обуви посреди кухни, между бровей пролегли две поперечные складки. Артём подозрительно покосился на него.— Пойду прогуляюсь, — объявил Макс и направился к выходу, но Артём остановил его за локоть.— Можно не сегодня?Макс обернулся, и стало заметно, что губы его побелели от напряжения.— Мне нужно.Они уперлись взглядами друг в друга.— А давай пойдем к Вите? — вдруг предложил Артём. — У неё дома никого нет. И одеваться не нужно. Это тебе поможет?Макс потёр шею обеими руками:— Возможно.— Вот и отлично, — Артём бросил на меня быстрый взгляд, словно моё согласие было лишней формальностью. — Мы идем к тебе! Будем мешать спать.А заметив растерянность, приятельски похлопал по плечу.— Шучу. Выпьем кофе и уйдем.Как только вошли в мою квартиру, я полезла на верхние кухонные полки искать кофе, а они ушли в мою комнату. Убираться было поздно.Налила им по чашке, достала лоток с мороженым.Макс, закинув руки за голову и безжалостно придавив к стенке кривоухого ослика Паскаля, лежал на одеяле моей разобранной кровати и разглядывал постеры на стене, а Артём сидел за письменным столом и в ярко-белом свете настольной лампы с интересом доставал из стеклянной вазочки фигурки Киндер сюрпризов.— Я так хотел, чтобы мне вот этот попался, — он поднял руку, показывая его мне слоника с молотком и в каске. — Но собрал пять с книгой и ни одного с молотком.— Хочешь, забирай. — Правда? Тебе не жалко?Неподдельная радость в голосе насмешила. Было в нем нечто очень располагающее, словно мы знакомы давным-давно.Отодвинув фигурки, я поставила перед ним поднос.— Конечно, нет. У тебя же день рождения.— Уютно тут, — Макс поудобнее устроился на подушке.— Вот, что значит нормальная домашняя обстановка, а у нас там, — он ткнул пальцем в потолок, — нерв сплошной.— Нерв — это ты, — Артём звонко постучал ложкой о край чашки. — Мы из-за кого сейчас из дома ушли?— Вита, можно я у тебя поживу? В тишине и покое.Макс был милый и вызывающий доверие.— Покой тут относительный, — я села на кровать к нему в ноги. — Сегодня мои одноклассники полчаса в окно долбили, пришлось под столом от них прятаться.— Чего хотели? — заинтересовался Артём.— Придурки просто.— Вспомнил! Жирная! Это ведь ты, да? — он обрадованно подался вперед. — И в этом подъезде не живешь. Ну-ка встань.— Зачем?— Давай-давай, на середину комнаты выйди. Проверить хочу.— Чего проверить?— Да хватит уже. Что ты как маленькая?Упрек подействовал. Я осторожно встала на ковер, и он, развернув настольную лампу в мою сторону, весело скомандовал:— Руки подними и покрутись.Мне стало немного смешно и, поскольку лица его я видеть не могла, то выполнила это без особой неловкости.— А кофту можешь снять?— Шутишь? — я запахнула полы. — Я же в пижаме.— Тогда как мне понять, что ты не жирная?— Но ты и так видишь. Я пятьдесят три килограмма вешу. А рост у меня метр шестьдесят шесть.— Я вижу только ноги. С ними вроде бы всё в порядке.— Я сейчас даже худее Эли. Подружки моей. А она всегда очень стройная была.— Ну как хочешь, — он вернул лампу в прежнее положение.— Нет, правда. Они специально так называют, чтобы обидеть.— Да мне-то что? — он снова взялся за слоников. — Даже если у тебя под кофтой тонна жира. Мы сейчас посидим немного и уйдем.Подобное предположение прозвучало нелепо.— Ну какая тонна? Мама говорит, рёбра торчат.— Да ты не переживай. Может, кофта тебя просто полнит. Лучше завари ещё кофе и покрепче, а то этот помоечный. Терпеть не могу всё пресное и разбавленное.— Полнит?Я подошла к зеркалу. Даже в темноте зеркального отражения кофта действительно казалась объемной, и майка с Тедди под ней, несмотря на глубокий вырез, наверняка выглядела лучше.Я всё-таки сняла дурацкую кофту.— Сколько тебе лет? — неожиданно спросил он.— Шестнадцать, а что?— Готов спорить, ты ещё с игрушками спишь, — он кивнул на изображенного на майке Тедди.— Только с Паскалем, — призналась я. — Осликом, которого Макс вот-вот раздавит. Он у меня с трёх лет. Дедушка, папин папа подарил. Это он его так назвал. Мы даже когда отдыхать ездим, я его с собой беру. Потому что он без меня скучает. Все остальные нормально, а он грустит.— Остальные?Я показала на стеллаж с игрушками возле окна.— Друзья мои.Он вполне серьёзно оглядел игрушки.— Правильно. Друзей не убирают в коробки не засовывают на антресоли.Его одобрение прибавило уверенности:— Я знаешь, что думаю? Что тот, кто с лёгкостью избавляется от старых вещей, также запросто поступает и с людьми.— Какая глубокая мысль, — он изобразил удивление. — Так ты маленькая или взрослая?— Хотела бы я сама знать.— Извини, что так нагрянули. Страшно ломало тащиться куда-то на ночь глядя. Просто Макс собирался драпануть, а если ему взбрело это в голову, то я бы его не удержал.— Куда драпануть? — У него бзик. Чуть что не так — сразу бежать. Говорит, успокаивается. Но вообще, когда это происходит, он ничего не соображает.— Ничего себе. Это болезнь такая?— Это заскок такой. Три года уже. С тех пор, как он из детдома смотался.Я посмотрела на Макса. Он лежал с закрытыми глазами на спине и ровно дышал. Я накрыла его пледом.— Он не похож на детдомовца. Даже ты больше похож.Артём добродушно рассмеялся:— С чего вдруг?— Раньше я считала, что они тихие и грустные, но, когда приехали со школьным спектаклем в детский дом, оказалось, что непосредственные и довольно веселые, только наглые немного и злые. Их воспитательница объяснила, что им приходится быть такими, чтобы выживать в агрессивной среде. Потому что у них, в отличие от нас, нет никого, кто бы их любил просто так. Вот они и соревнуются, пытаясь урвать кусочек внимания к собственной персоне и показать, что достойны этой любви. — Тогда ты права. Макс действительно тихий и грустный.— Почему же он сбежал? Его обижали? Издевались? Травили?Симпатия к Максу усилилась многократно.— Если тебе интересно, могу рассказать про него.— Конечно, интересно.— Тогда неси кофе.Я побежала за новой чашкой, куда сыпанула столько кофе, чтобы уж точно пробрало, но Артём, сделав глоток, даже не поморщился. Устроившись рядом с ним на кухонной табуретке, чтобы не садиться на кровать и не будить Макса, я приготовилась слушать.— Когда ему было пятнадцать, его мать умерла, а родственников и знакомых, желающих повесить себе на шею взрослого пацана, не нашлось. Так что прямиком отправили в детский дом, — начал Артём таинственно понизив голос, и я поняла, что он посмеивается над моим любопытством. — Сначала писал часто, типа: жив-здоров. Потом всё реже, вроде к обстановке привыкать начал. Спортом увлекся. Вдруг ни с того, ни с сего через пару месяцев присылает эсэмэс: «У меня проблема», перезваниваю — не подходит, на сообщения не отвечает. Я тогда в Англии учился. Звоню Кострову — это опекун мой, говорю: съездите, проверьте что там. А он, мол, далеко — Брянская область, все дела... Ну, я в тот же день купил билет и ночью улетел в Москву. Притащился к Кострову, их дом неподалёку от нашего, и с самого утра мы с его сыном Василием поехали на машине к Максу, а как приехали, выяснилось, что он сбежал и его уже вторые сутки ищут. Василий истерить начал, что ему в Москву возвращаться нужно, на работу и всё такое. Ну, я его послал и остался.Артём замолчал, зачерпнул полную ложку мороженного, и, заметив мой выжидающий взгляд, протянул её мне. Пришлось съесть.— Как чувствовал, что должен остаться, потому что через день Макс мне сам позвонил из какой-то деревни. Я вызвал такси, забрал его и сразу в Москву поехали. Спрашиваю: «Что случилось?» А он такой: «Не помню».Так вот, после этого побега у него всё и началось. Нормально, нормально, а потом вступает. Раз так от стоматолога ушел прямо из кресла. А однажды в метро накрыло. Выскочил на первой попавшейся станции и втопил. Из кинотеатра может уйти и с лекции в институте.— И как долго у него этот приступ длится?— Пока не отвлечется от своего загруза.Задумчиво глядя перед собой, Артём наклонил голову. Косая рваная чёлка закрыла половину лица и свет упал так, что я отчетливо поняла, что знаю его.Когда-то давно, в далеком детстве мы гуляли вместе на детской площадке. Мне — четыре. Ему лет семь или восемь. Нам было неинтересно друг с другом. Каждый занимался своим, просто у его няни и моей мамы находилось много общих тем для разговоров.Но я его всё равно запомнила по тому, как он сильно заикался и иногда с большим трудом произносил слова, тогда как я в свои четыре уже болтала без остановки. Помню, ещё говорила маме, что этот мальчик очень глупый, раз не может выговорить ни «качели», ни «сосиска». Мама строго шикала, а дома объясняла, что люди заикаются не от глупости.А потом их семья куда-то уехала из нашего дома, и появился он только, когда я ходила в третий класс.Если бы не мама, я бы никогда не догадалась, что это тот самый заикающийся мальчик. Она сказала: «Он невероятный талант и звезда», что было воспринято восьмилетней девочкой с хорошо развитой фантазией абсолютно буквально. Звезда! Его привозили и увозили на красивой серебристой, как космический корабль, машине. А за спиной всегда висела большая-пребольшая скрипка.Стройный, очень гибкий с идеальной осанкой, гордо поднятой головой и этим огромным инструментом он действительно представлялся мне каким-то неземным ребенком.Который, в отличие от моих одноклассников, был всегда вежлив, улыбчив, хорошо одет, у него были большие белые, идеально ровные зубы, аккуратная стрижка и огромные голубые глаза. Блестящие, чистые и веселые. Какое-то время я даже любила его, пока он снова не пропал куда-то.— Я тебя помню, — я обрадовалась ему, как старому доброму знакомому. — Ты заикался и носил виолончель. Помню как-то шел дождь, ты выбрался из машины и сняв плащ, укрыл её, как будто девушку.— Конечно, знаешь, сколько она стоила? — Артём отставил чашку на стол. — За инструмент отец бы мне голову оторвал.— Это так здорово! Ты больше не заикаешься.— И не играю тоже.— Но почему? Ты же был звездой, тебя по телевизору показывали. Молодое дарование, мальчик-вундеркинд.Выражение игривой беспечности исчезло в долю секунды:— Мы это не обсуждаем.Сказал резко и безапелляционно, после чего открыл лоток с мороженым и принялся выкладывать его в остатки кофе.— Расскажи лучше о себе.— Я не знаю, что рассказывать. У меня ничего интересного нет. Учусь в школе. В десятом. Хорошо учусь. В основном сижу дома: или уроки делаю, или книжки читаю, или истории сочиняю. Вот и всё.— Что за истории?— Да так, нечто наподобие сказок, но со смыслом.Артём снова повеселел.— Ты знаешь, что такое смысл? Круто!— Если захочешь, могу потом дать почитать.— Лучше сама мне почитай.— Сейчас?— Конечно. Только выразительно. Пока Макс спит. А потом мы уйдем.