Забытая Сказка. Турбо

Турбо вошёл в квартиру поздно вечером, с грохотом захлопнул дверь.

Звук получился такой, что в коридоре задребезжало зеркало, а с вешалки сорвалась и упала старая кепка отца - он даже не посмотрел. Бомбер швырнул на крючок, промахнулся. Тяжёлая мокрая ткань соскользнула и рухнула на пол, прямо в лужу, которая натекла с ботинок. Поднимать не стал.

Анна Петровна стояла у плиты. Она обернулась не сразу - сначала досчитала про себя до трёх, потом медленно, очень медленно повернулась. Увидела его лицо. Увидела бомбер, валяющийся в луже. Ничего не сказала. Только бровь чуть приподнялась.

Она знала этот взгляд. Такой взгляд у Валеры был в четырнадцать, когда он пришёл домой после первой серьёзной драки - с разбитой губой, с ссадинами на костяшках, с фингалом под глазом, который наливался сиреневым. Но сейчас было другое. Сейчас в его глазах горело не боевое возбуждение после драки, а что-то глубже. Что-то, что она не видела у него никогда. Не ярость даже - ярость она видела. А это - другое. Смесь злости и обиды.

Он сел за стол. Старый стул жалобно скрипнул, но выдержал. Турбо сжал руки в замок перед собой. Пальцы хрустнули - раз, другой, третий. Он даже не заметил. На виске билась жилка - часто, мелко.

Анна Петровна выключила плиту. Вытерла руки полотенцем - старым, вафельным, с вышитым петухом. Повесила полотенце на крючок. Села напротив. Положила руки на стол - спокойно, ровно.

- Чай будешь? - спросила она.

- Водки бы, - бросил он. Голос был глухой, с хрипотцой.

- Водка - потом. Сейчас чай.

- Я не шучу, мам.

- Я тоже. Водки у нас нет. Отец уехал, а я не пью. Ты тоже не будешь. Чай с малиной или с мятой. Что хочешь?

- Мне без разницы.

- Значит, с мятой. Мята успокаивает.

Она встала, подошла к плите, взяла чайник. Налила кипяток в заварочный - старый, с оббитой эмалью на носике, с деревянной ручкой, замотанной синей изолентой. Достала с полки жестяную банку с надписью «Мята. Сушёная». Насыпала в ситечко. Залила. Подождала. Поставила перед ним кружку - тёмный чай пахнул травами, летом, чем-то далёким и почти забытым.

Он не взял. Сидел, смотрел в стол. Она села напротив, подвинула тарелку с яблочным пирогом, с корицей, с сахарной пудрой поверх румяной корочки. Пирог ещё был тёплый, от него поднимался пар, и по кухне плыл запах - яблочный, сладкий, с лёгкой кислинкой корицы. Анна Петровна отрезала кусок, положила ему на тарелку.

- Ешь, - сказала она.

- Не хочу.

- А я не спрашиваю. Ешь. Ты злой и голодный. Это плохое сочетание. Ты сейчас накрутишь себя, пойдёшь и наделаешь глупостей. Сначала поешь, потом поговорим.

Он посмотрел на пирог. Потом на мать. Всё же взял вилку. Откусил кусок - механически, без интереса. Жевал. Вкуса не чувствовал. Мог бы жевать картон - не заметил бы разницы.

Анна Петровна смотрела на него, подперев щёку рукой. Ждала.

- Ну, - сказала она наконец, когда он прожевал. - Рассказывай.

- Нечего рассказывать.

- Валера. Я тебя знаю. Ты пришёл злой как чёрт. Сидишь, сжимаешь кулаки. У тебя на лице всё написано. Рассказывай.

- Не написано.

- Написано. Крупными буквами. Хочешь, прочитаю? «Меня обидели. Я зол. Сейчас кому-то врежу». Примерно так. Я права?

Он не ответил. Она продолжила:

- Я ещё вот что вижу. Ты не просто злой. Ты... - она замолчала, подбирая слово. - Ты расстроенный. И это меня пугает больше. Когда ты злой - ты орёшь, крушишь, а потом остываешь. А когда ты такой - тихий, сжатый, - это значит, что внутри у тебя всё кипит. И это хуже.

- Мам, оставь, - сказал он. Голос был усталый.

- Не оставлю. Ты пришёл домой, а дома тебя ждут. Я хочу знать, что с моим сыном происходит.

Он вздохнул. Провёл рукой по волосам - они были мокрые от снега, и с них капало на клеёнку.

- Лиса, - сказал он.

- А, - она кивнула, словно ждала этого. - И что Лиса?

- Я видел её.

- Где?

- За старой котельной.

- И что она там делала?

- Стояла. С другим.

Анна Петровна чуть прищурилась. Отпила чай. Помолчала.

- С каким другим? - спросила она спокойно.

- Пацан. Молодой. Высокий, худощавый. С собакой. С огромной овчаркой. Породистая, не дворняга. Они стояли, разговаривали. А потом... - он замолчал.

- Что потом?

- Потом пёс сорвался с поводка. Подбежал к ней, сбил с ног. Повалил в снег. И начал лизать ей лицо. А она...

- Что она?

- Она смеялась, мам. - Он поднял глаза. - Лежала в сугробе и смеялась. Как нормальный человек. Не как та ледяная кукла, которую я знаю. Она смеялась, и этот пёс лизал ей лицо, а тот пацан стоял рядом и улыбался.

Анна Петровна молчала.

- А потом он её поднял, - продолжал Турбо. Голос стал жёстче. - Взял за руку, поднял из снега. Отряхнул и обнял. Она его тоже обняла. И он поцеловал её. В щёку.

- В щёку? - переспросила Анна Петровна.

- Это не особо важно. Важно то, что она ему улыбалась. По-настоящему. Как мне никогда не улыбалась.

Он замолчал. Сжал кружку. По керамике пошла трещина - тонкая.

- Валера, кружку сломаешь, - сказала Анна Петровна.

- И чёрт с ней.

- Это моя любимая кружка.

- Извини. - Он разжал пальцы.

Она посмотрела на кружку, на трещину, на его побелевшие пальцы. Потом снова на него.

- Ты с ней говорил? - спросила она.

- Нет.

- Почему?

- А что говорить? - он вскинул голову. - «Здрасьте, я тут мимо шёл, а ты с другим обнимаешься, как это понимать?» Она мне не жена. Не девушка. Мы с ней даже не... мы никто друг другу. Так, пересеклись пару раз.

- Если никто, - сказала Анна Петровна, - чего ты злишься?

- Потому что она врала.

- О чём?

- Обо всём. Строила из себя ледяную царевну. «Я всё сама, никому не доверяю, я одна». А сама с этим хмырём стоит и улыбается, как девчонка. Как будто он ей родной. А на меня смотрит как на пустое место. Как на табуретку.

- Ты не предмет мебели.

- Для неё - предмет. Я для неё - просто парень с района. Которого можно игнорировать. Которому можно врать.

- Она тебе врала? - Анна Петровна прищурилась. - Конкретно? Прямо в глаза?

- Она... - он замолчал. - Она говорила, что у неё никого нет. Что она одна. А у самой - друг, собака, тайные встречи на пустыре. Это что, не враньё?

- Может, не враньё. Может, она просто не всё рассказывает. Это разные вещи.

- Это одно и то же.

- Нет. - Анна Петровна покачала головой. - Одно дело - соврать. Сказать: «У меня никого нет», - когда у тебя есть муж, дети и любовник. Другое дело - не рассказывать. Ты сам-то ей всё о себе рассказываешь?

Он молчал.

- Вот видишь. Ты тоже не всё рассказываешь. Потому что есть вещи, о которых говорить трудно. Особенно с теми, кого ты плохо знаешь. Если боишься, что тебя не поймут.

- Она меня не боится.

- Может, и боится. Просто не показывает. Она же, как ты говоришь, ледяная царевна. А ледяные царевны не показывают страх. Они показывают лёд. А внутри у них - всё горит. Ты просто не видишь.

Турбо молчал. Анна Петровна взяла нож, отрезала ещё кусок пирога, положила ему на тарелку.

- Ешь, - сказала она. - И слушай. Ты знаешь, кто этот парень?

- Нет.

- Может, брат.

- У неё нет брата. Она мне говорила.

- Может, друг детства.

- Да хоть кто. Дело не в нём. Дело в ней. Она мне не доверяет. Она мне ничего не говорит. Я для неё - чужой.

- А ты для неё кто? - спросила Анна Петровна. - Ты ей кто? Парень? Друг? Знакомый? Ты сам-то определился?

Он молчал.

- Вот то-то и оно, - она кивнула. - Ты сам не знаешь, кто ты ей. А хочешь, чтобы она тебе всё рассказывала. Так не бывает, Валера. Сначала надо понять, кто вы друг другу. А потом уже требовать откровенности.

- Я не требую.

- Требуешь. Просто не словами. А вот этим. - Она кивнула на его сжатые кулаки. - Этим взглядом, молчанием. Ты требуешь, чтобы она тебе доверяла. А сам? Ты ей доверяешь?

- Я...

- Ты за ней следил, - перебила она. -Пошёл за ней через полгорода, как шпион. Стоял и смотрел из-за угла. Это разве доверие? Это слежка. Ты не доверяешь ей - ты проверяешь её. А она это чувствует. И закрывается ещё больше.

- Я хотел понять.

- Что понять?

- Кто она. Что скрывает.

- Ага. И поэтому ты не подошёл, не спросил прямо, а спрятался за гаражом. Очень по-мужски.

Он резко поднял голову.

- Мам, не надо.

- Надо, Валера. Ты мой сын, я тебя люблю, но иногда ты ведёшь себя как мальчишка. Если тебе что-то нужно - иди и возьми. Если хочешь знать - спроси. Если хочешь, чтобы она тебе доверяла, - доверяй сам. Это просто. Как в драке: хочешь ударить - бей. Хочешь защитить - вставай впереди. А ты что делаешь? Ты прячешься за гаражами и злишься, что она тебе не улыбается.

Он молчал. Челюсти сжаты. Взгляд в стол.

- Ты правда не знаешь, кто этот парень? - спросила Анна Петровна тише.

- Нет.

- Может, это её родственник, друг или тот, кто ей помог в трудную минуту. Ты не знаешь. И я не знаю. Но я знаю другое: если ты сейчас накрутишь себя и пойдёшь крушить - ты всё испортишь. А если ты пойдёшь и просто позовёшь её на чай - может, что-то получится.

- На чай? - он горько усмехнулся. - Мам, ты серьёзно?

- Абсолютно. Чай - это разговор. Это «я тебя уважаю», «я хочу понять». Ты же не умеешь говорить словами. Вот пусть чай говорит за тебя.

- Я не хочу её видеть.

- Врёшь.

- Мам!

- Врёшь. Если бы ты не хотел её видеть, ты бы не сидел тут и не злился. Ты бы забыл и пошёл дальше. А ты сидишь и сжимаешь кулаки. Потому что тебе не всё равно.

Он молчал. Анна Петровна встала, подошла к плите, поставила чайник заново.

- Слушай, - сказала она, не оборачиваясь. - Я тебя редко о чём прошу. Ты знаешь. Я не лезу в твои дела. Не спрашиваю, где ты бегаешь по ночам. Но сейчас я прошу, сходи за ней.

- Зачем? - он поднял глаза.

- Я хочу с ней поговорить.

- О чём?

- О жизни. Я хочу понять, что она за человек. Понять, почему ты из-за неё места себе не находишь. Понять, можно ли ей доверять. Я мать, Валера. Я должна знать, с кем мой сын... - она замолчала.

- С кем твой сын - что? - спросил он.

- С кем мой сын собирается связать свою жизнь, - закончила она спокойно.

Турбо поперхнулся чаем.

- Мам! Ты чего?! Я не собираюсь ни с кем связывать жизнь!

- Ну да, конечно. - Она обернулась, и на лице её была та самая улыбка - спокойная, уверенная, слегка насмешливая. - Ты просто так за ней следишь. Просто так сидишь тут и кружку мне разбил.

- Я не разбил.

- Смотри - трещина.

Он посмотрел на кружку. Трещина действительно была - тонкая.

- Чёрт.

- Ничего. Склеим. Это не проблема. Проблема в другом. - Она села обратно, взяла его за руку. - Валера. Я не знаю, что там у вас происходит. Но ты должен пойти и привести её.

- Зачем тебе это, мам? - он посмотрел на неё. - Она чужая. Она тебе не дочь, не родня. Зачем она тебе?

- Затем, что ты мой сын, - сказала она просто. - А она - та, кого ты выбрал. Может, ты этого ещё не понял, но я вижу.

- И что ты ей скажешь?

- Ничего особенного. Спрошу, как учёба. Как жизнь в общаге. Не холодно ли ей. Не голодно ли. Что она любит есть. Какие фильмы смотрит. Кем хочет стать. Обычные вопросы. А по ответам я пойму, что она за человек.

- А если она не захочет идти?

- Тогда скажи, что мать настаивает.

- Она упёртая. Как ты.

- Значит, вы подходите друг другу. - Анна Петровна улыбнулась. - Упёртая женщина - это хорошо. Это значит, что она не сломается, будет стоять до конца. Тебе нужна такая. С другими ты с ума сойдёшь. Они будут плакать и жаловаться, а ты этого терпеть не можешь. А эта - нет. Эта будет стоять и смотреть на тебя своими ледяными глазами, пока ты не остынешь. А потом скажет: «Всё? Успокоился? Пошли чай пить». Вот такая тебе нужна.

Он невольно хмыкнул.

- Ты так говоришь, будто уже всё решила.

- Я ничего не решаю. Решать будешь ты. Но я могу помочь. Могу создать условия. - Она пододвинула к нему тарелку с пирогом. - Ешь. А потом иди.

Турбо взял вилку. Откусил ещё кусок. На этот раз - почувствовал вкус. Яблоки. Корица. Мёд. Мама действительно добавила мёд. Вкусно.

- Если она откажется, - сказал он, - я за себя не отвечаю.

- Она не откажется.

- Откуда ты знаешь?

- Чувствую. - Анна Петровна подмигнула. - Я женщина. Всё знаю наперёд.

Он доел пирог. Допил чай. Встал.

- Ладно, - сказал он. - Схожу. Но если она меня пошлёт - сама будешь виновата.

- Не пошлёт.

Он пошёл в прихожую. Поднял бомбер с пола - тот был мокрый и холодный. Натянул. Зашнуровал ботинки. Анна Петровна вышла в коридор, прислонилась к косяку, скрестила руки на груди.

- Валера.

- Что?

- Когда будешь с ней говорить - не дави. Не требуй. Просто скажи, что я зову. И всё.

- Ага.

- И ещё. Если она спросит, зачем ты пришёл - скажи правду. Скажи: я хочу, чтобы ты пришла. Потому что мама просит. И потому что я сам хочу.

- Я не скажу «я сам хочу».

- Скажешь.

Он посмотрел на неё. Она смотрела на него. В глазах у неё была та самая уверенность - спокойная, непоколебимая, материнская.

- Ты невозможная, - сказал он.

- А ты в кого, как думаешь? - она улыбнулась. - Иди. Пирог стынет.

Он открыл дверь и вышел. Дверь за ним закрылась. Анна Петровна постояла секунду, потом вернулась на кухню. Подошла к окну. Смотрела, как он идёт по снегу - высокий, широкоплечий, в мокром бомбере, с руками в карманах. Шёл быстро, размашисто, как всегда.

- Вот так, сынок, - прошептала она. - Иди. Приведи её. А я пока чайник поставлю.

Она повернулась к плите. Взяла чайник. И замерла. На столе лежал пирог. На тарелке - недоеденный кусок. В кружке - остывший чай. И впервые за долгое время в её груди что-то дрогнуло. Не тревога. Не страх. А что-то похожее на надежду.

- Господи, - сказала она негромко. - Сделай так, чтобы у него получилось. Пожалуйста.

И поставила чайник на плиту. Пирог ждал. Варенье ждало. И где-то там, на улице Гагарина, в общаге горел свет в окне. Лиса не спала.

А снег всё падал. Густой, ноябрьский, он заметал дворы, гаражи, пустыри. Он заметал следы и ошибки.