Забытая Сказка. Турбо

За окнами аудитории падал снег.

Он шёл с самого утра - густой, ноябрьский, ещё не зимний по календарю, но уже по-настоящему щедрый. Крупные хлопья кружились в сером воздухе, цеплялись за голые ветки тополей, ложились на подоконники и таяли, оставляя мокрые дорожки на пыльном стекле. Асфальт во дворе училища давно скрылся под белым слоем - тонким, но плотным, и только цепочки следов от дверей до ворот напоминали, что здесь ходят люди.

В аудитории было душно. Батареи шпарили так, что стёкла запотели изнутри, и мир за окном казался размытым, нечётким, словно старая акварель. Пахло мелом, мокрой обувью и ещё чем-то кисловатым - не то щами из столовой, не то чьим-то вчерашним обедом, принесённым в сумке. Лиса сидела за партой и смотрела на доску, где Кошелева старательно выводила проводки: дебет, кредит, сальдо, оборотно-сальдовая ведомость.

Она не слушала. Она думала о своём.

- Романова!

Голос Кошелевой врезался в мысли, как нож в масло. Грузная преподавательница с пучком на затылке стояла у доски, сжимая в пальцах мел, и смотрела на Лису поверх очков с тем особым выражением, какое бывает только у старых учителей, заставших отличника за посторонними мыслями: смесь раздражения, обиды и нежелания верить в очевидное.

- Я здесь, - сказала Лиса ровно.

- Я вижу, что здесь. А мыслями ты где, Романова? Может, поделишься с группой? Нам всем интересно, что там такого увлекательного за окном.

По рядам пробежал смешок - не злой, скорее привычный.

- Счёт 50 «Касса» корреспондирует со счётом 51 «Расчётный счёт» при сдаче наличных в банк, - сказала Лиса, пробежав глазами по доске. - Проводка: дебет 51, кредит 50. И ещё - сальдо на конец периода считается как разница между оборотами. Вы об этом спрашивали.

Кошелева помолчала, поджав губы. Придраться было не к чему.

- Хорошо, - процедила она. - Но я тебя предупредила, Романова. Ещё раз витаешь в облаках - пойдёшь к завучу. Дисциплина - тоже часть учёбы.

Лиса кивнула. До конца пары оставалось двадцать минут. Она выждала ровно пять - чтобы не выглядело так, будто она только и ждала повода, - и подняла руку.

- Что ещё?

- Можно выйти? Мне нехорошо.

Кошелева развернулась от доски всем корпусом - медленно, как авианосец, меняющий курс. Оглядела Лису с ног до головы. Та сидела с прямой спиной, лицо спокойное, взгляд ясный. Ни бледности, ни испарины, ни дрожащих рук. На больную похожа не была даже отдалённо.

- Что-то ты, Романова, часто плохо себя чувствуешь в последнее время, - сказала Кошелева с нажимом. - То голова болит, то живот, то ещё что. Может, тебе к врачу? Серьёзно, возьми направление в поликлинику. Пусть тебя посмотрят как следует.

- Я уже была у врача, - ответила Лиса, не моргнув глазом. - Сказали - переутомление. Организм перестраивается после переезда. Климат другой, вода другая. Нужно больше отдыхать.

- Отдыхать? - Кошелева хмыкнула. - От чего отдыхать-то? Ты на бухгалтера учишься, а не на сталевара. Какое переутомление от цифр?

В аудитории снова хихикнули - на этот раз громче.

- Разрешите выйти, - повторила Лиса ровно. - Мне правда нехорошо.

Она чуть опустила плечи - самую малость, ровно столько, чтобы поза перестала быть идеально прямой. Провела пальцами по виску - лёгкий, почти незаметный жест, который говорит о головной боли больше, чем любые слова. Добавила тень под глазами, которой на самом деле не было, но которую Кошелева, прищурившись, могла бы вообразить. Никакой явной игры - только тонкий расчёт. Лиса знала: если пережать, преподавательница заподозрит симуляцию и отправит к медсестре. Если недожать - не отпустит. Нужна была золотая середина: достаточно плохо, чтобы вызвать раздражение пополам с неохотной заботой, но недостаточно плохо, чтобы поднять тревогу.

Кошелева помолчала, поджав губы так, что они превратились в тонкую нитку. Потом махнула рукой - устало, обречённо, как человек, который понимает, что спорить себе дороже.

- Иди уже. Но имей в виду: я записываю. Ещё раз уйдёшь без справки - пеняй на себя. И на экзамене я с тебя спрошу по полной, Романова. По самой полной.

- Спасибо, - сказала Лиса.

Лиса поднялась. Собрала тетради медленно, без суеты. Накинула пальто, замотала шарф, взяла сумку и вышла в коридор.

В коридоре было пусто и гулко. Пахло хлоркой и сыростью от уличной обуви, натекшей на кафельный пол. Где-то за стеной бубнил чей-то голос - в соседней аудитории шла другая пара. Лиса прошла мимо ряда закрытых дверей, мимо стенда с расписанием, мимо пожарного щитка, спустилась по лестнице, толкнула тяжёлую входную дверь.

Снег ударил в лицо - мокрый, колючий, с ветром. Она на мгновение зажмурилась, потом подняла воротник, сунула руки в карманы и быстрым шагом пошла прочь от училища. Не оглядывалась.

И зря.

Потому что, когда дверь за ней закрылась, в коридоре второго этажа открылась другая дверь.

Турбо вышел из мужского туалета, куда отпросился минутой раньше. Он не собирался следить - сначала не собирался. Но что-то внутри щёлкнуло. Он и сам не понял, что именно. Какое-то смутное, неоформленное чувство - смесь подозрения и любопытства, а может, и чего-то ещё, чего он не хотел называть.

Он стоял у окна и видел, как Лиса пересекает двор - серая фигурка на белом снегу, стремительная, летящая. Шла не как больная. Больные так не ходят. Больные плетутся, сутулятся, останавливаются перевести дух. А эта - летела.

Турбо сунул руки в карманы бомбера. Лицо его, как всегда, ничего не выражало - тяжёлые надбровья, плотно сжатые губы, взгляд исподлобья.

Он не думал долго. Думать - это вообще не его стиль. Он привык действовать. Развернулся, толкнул дверь - не в аудиторию, а на лестницу. Плевать на пару. Кошелева переживёт. Пальто он не взял - в бомбере, прямо в снег, быстрым шагом через двор.

Лиса уже скрылась за углом. Турбо ускорился.

Снег заметал следы, но не настолько быстро, чтобы он не успел. Турбо держался на расстоянии - не приближался, не высовывался. Шёл тенью, как привык когда-то в уличных стычках: видеть, но не быть увиденным. Лиса шла уверенно - явно не в общагу. Она миновала дворы, пересекла пустырь за старой котельной, где ветер намел небольшие сугробы, вышла к частному сектору.

Здесь, на отшибе, среди покосившихся заборов и заметённых снегом огородов, стоял старый дом - нежилой, с заколоченными окнами и просевшей крышей. А рядом с ним - калитка. И там, у калитки, кто-то ждал.

Турбо остановился за углом соседнего дома. Прислонился к холодной кирпичной стене. Смотрел.

Там был парень. Высокий, худощавый, в расстёгнутой телогрейке, несмотря на снег. Шапки нет - тёмные волосы припорошены снегом. Курил, стряхивая пепел прямо в сугроб. Рядом с ним, натягивая поводок, сидел пёс - крупная немецкая овчарка с мощной грудью, чёрной спиной и рыжими подпалинами на лапах. Пёс был огромный, явно породистый, с умными янтарными глазами. Он сидел смирно, но уши стояли торчком.

И вот из-за поворота показалась Лиса.

Пёс увидел её первым.

Шторм заскулил. Тихо, почти жалобно. Как щенок, которым он давно не был. Хвост его начал ходить ходуном - сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее. Шерсть на загривке чуть приподнялась - не от страха, от возбуждения. Он узнал её. Узнал по походке, по силуэту, по запаху, который ветер донёс раньше, чем зрение.

А потом сорвался.

Вадим не удержал поводок - точнее, даже не пытался. Шторм рванул с места так, что снег взметнулся фонтаном из-под лап. Поводок волочился за ним, подпрыгивая на ухабах. Пёс летел через пустырь, как выпущенная стрела, - огромный, чёрно-рыжий, с радостным лаем, от которого зазвенело в морозном воздухе.

Лиса увидела его.

Остановилась. Глаза расширились. Губы разъехались в улыбке - настоящей, не сдержанной. Она раскинула руки, и...

- Шторм!

Пёс прыгнул.

Всем телом. Вложив в прыжок всю свою собачью радость, всю тоску долгой разлуки, всю любовь, на которую способно собачье сердце. Лапы ударили ей в грудь, и Лиса упала навзничь в снег. Шторм навалился сверху, прижал лапами, и через секунду горячий шершавый язык уже проходился по её лицу - по лбу, по щекам, по носу. Он скулил от счастья, повизгивал, молотил хвостом по сугробу, поднимая снежную пыль. Он тыкался мокрым носом в шею, в ухо, фыркал, лизал, перебирал лапами, будто пытался обнять в ответ.

- Шторм, Шторм, тише, дурак ты этакий! - она смеялась, захлёбываясь смехом и снегом. - Задушишь ведь! Всё, всё, хватит...

А он не унимался. Соскучился. Безумно соскучился.

Вадим подходил не спеша. Поднял брошенный поводок, смотал его, сунул в карман телогрейки и остановился в двух шагах, глядя на эту картину с тёплой, чуть грустной улыбкой.

- Я думал, он тебя съест, - сказал он. - Честное слово. Меня так не встречают никогда.

- Тебя он каждый день видит, - отозвалась Лиса, всё ещё лёжа в снегу и безуспешно пытаясь отбиться от собачьих ласк. - А меня... Шторм, ну хватит! Я тоже рада, я очень рада, но дышать-то дай!

- Шторм, фу! - скомандовал Вадим лениво, без всякой строгости. - Дай человеку встать.

Пёс неохотно сполз. Отошёл на шаг, но хвост продолжал молотить, а янтарные глаза не отрывались от Лисы - следили за каждым её движением с тем обожанием, на которое способны только собаки и очень редкие люди.

Вадим протянул руку. Лиса ухватилась за неё - ладонь у него была тёплая, - и он рывком поднял её на ноги. Снег налип на пальто, на шарф, на волосы. Она отряхнулась, всё ещё улыбаясь.

- Вся мокрая теперь, - проворчала она беззлобно. - Спасибо тебе, Шторм. Очень вовремя. Я как раз хотела поваляться в сугробе.

- Он старался, - Вадим усмехнулся. - Между прочим, он с утра сам не свой был. Чуял, наверное.

- Что чуял?

- Что ты придёшь. Он всегда чует. Я уже заметил: когда ты должна появиться, он с самого утра на нервах.

Лиса присела на корточки, потрепала пса по холке. Шторм тут же ткнулся мордой ей в плечо, замер, зажмурился от удовольствия.

- Хороший мой, - сказала она тихо. - Самый лучший. Я тоже очень скучала.

- А меня обнять? - спросил Вадим.

Лиса выпрямилась. Посмотрела на него - и вдруг, без слов, шагнула вперёд и обняла. Коротко, но крепко. Он ответил - обхватил её обеими руками, прижал к себе, и она на мгновение уткнулась лицом в колючую телогрейку, пахнущую табаком, снегом и чем-то родным.

- Привет, Ева, - сказал он ей на ухо - так тихо, что даже ветер не услышал. - Давно не виделись.

- Привет, Вадим, - ответила она так же тихо. - Слишком давно.

Они отстранились. Вадим всё ещё держал её за плечи, разглядывал.

- Дай-ка посмотрю на тебя. Осунулась. Глаза уставшие. Спишь вообще?

- Сплю, - сказала она. - Иногда.

- Врёшь. Ешь нормально?

- Нормально. В столовой кормят. Щи, каша, компот. Всё как положено.

- Точно не голодаешь? - он прищурился. - Я тебя знаю. Ты забудешь поесть, забудешь поспать, а потом удивляешься, почему голова кружится.

- Я не удивляюсь, - она чуть улыбнулась. - Я знаю, почему.

- Ну-ну, - он покачал головой. - Смотри у меня. Если что - я тебе передачку соберу. С тушёнкой, с хлебом, с сахаром.

- Спасибо, мамочка, - она фыркнула.

- Да ну тебя, - он улыбнулся.

Шторм, сидевший рядом, вдруг тявкнул - коротко, требовательно. Мол, хватит разговоров, обратите на меня внимание.

- О, ревнует, - Вадим рассмеялся. - Видала? Не даёт мне с тобой поговорить.

- Он имеет право, - Лиса снова присела, почесала пса за ухом. - Мы с ним дольше не виделись, чем с тобой.

- Это точно, - Вадим вздохнул. - Ты в Казани уже сколько? Месяц? Полтора?

- Не угадал.

- Пару недель, - он покачал головой. - А кажется - год или больше. Без тебя тут пусто, Ева. Серьёзно. Я привык, что ты рядом. Что можно прийти, поговорить, а теперь - только письма и редкие звонки.

- Письма - это опасно, - сказала она тише. - Я просила не писать лишнего.

- Я и не пишу лишнего. Только то, что можно. Но всё равно - это не то. Я по тебе скучаю и Шторм скучает. Ты же видишь.

- Вижу, - она посмотрела на пса. - Я тоже скучаю. По вам обоим. И по...

Она замолчала.

- По дому? - подсказал Вадим негромко.

- У меня нет дома, - сказала она ровно. - Сам знаешь.

- Неправда. Дом - это не стены. Дом - это те, кто тебя ждёт. Мы со Штормом ждём. Всегда.

Она подняла на него глаза. Долгий взгляд - без слов, но полный смысла. Потом кивнула.

- Ладно, - сказала она, выпрямляясь и отряхивая снег с колен. - Давай о деле.

- О деле так о деле, - согласился Вадим. - Я слушаю.

Лиса огляделась. Пустырь был пуст. Она заговорила тихо и чётко:

- Значит, план такой. Ты идёшь со Штормом. Заходишь на территорию якобы случайно. Заблудился, гуляешь с собакой, зашёл не туда. Выглядишь как можно безобиднее. У тебя это хорошо получается.

- Спасибо, - он усмехнулся.

- Шторм - твой козырь. Он зверь, отвлечёт кого угодно. Пока ты с ними говоришь, запутываешь, зубы заговариваешь, я захожу с чёрного хода и забираю деньги. Без стрельбы. Понял?

- Ага, - кивнул он. - А если охраны будет больше, чем мы думали?

- Тогда отвлекайте столько, сколько сможете. Импровизируй. Хоть Шторма спусти с поводка - пусть бегает по территории как бешеный, лает, прыгает, наводит шороху. Они будут помогать его ловить. Пока они заняты, я делаю дело. Главное - шум и хаос. Чем больше суеты, тем меньше внимания на меня.

- Понял. Шторм, слышал? Будешь играть роль бешеной собаки.

Пёс дёрнул ухом. Вадим перевёл взгляд на Лису.

- А если кто-то меня заметит, тогда я его убью, - сказала она ровно. - Мне не нужны свидетели. И мне не нужно, чтобы кто-то помешал. Если кто-то заметит - он не выйдет оттуда. Поэтому твоя задача - отвлечь их всех. Каждого. Чтобы ни одна душа не сунулась в ту сторону. Понял?

- Так точно, - он посмотрел на неё серьёзно. - Сделаем.

Пауза.

- Ты как вообще? - спросил он вдруг, меняя тему. - Кроме дела. Как жизнь? Как учёба? Как соседки?

- Нормально, - она пожала плечами. - Учусь. Соседки хорошие. Рита и Зоя. Болтливые, но безобидные, иногда смешные.

- Это хорошо, - он кивнул. - Тебе нужны нормальные люди рядом. Чтобы не забывала, что мир не только из заданий состоит.

- Я не забываю.

- Иногда мне кажется - забываешь, - он посмотрел на неё с лёгкой грустью. - Ты слишком глубоко во всё это уходишь. В работу. В дело. В роль. Ты же не железная, Ева. Ты человек. Живой человек.

- Помню, - сказала она тихо.

- Помнишь ли?

Она промолчала. Шторм, почувствовав перемену в настроении, подошёл ближе, ткнулся носом в её ладонь.

- А этот? - спросил Вадим осторожно. - Турбо? Ты про него писала.

- Что - этот? - она насторожилась.

- Ну, как он? Не мешает?

- Мешает, - сказала она честно. - Он... сложный. Но справедливый по-своему.

- Ты с ним осторожнее, - Вадим нахмурился. - Если он поймёт, кто ты...

- Не поймёт, - отрезала она. - Я контролирую.

- Ты всегда так говоришь, - он вздохнул. - А потом я сижу и жду твоих писем, которых может и не быть.

- Вадим, - она взяла его за руку, сжала. - Я справлюсь, всегда справлялась.

- Знаю, - он кивнул. - Но я всё равно буду волноваться. Это моя работа.

- У тебя работа - за Штормом следить, - она чуть улыбнулась.

- Это не работа, это призвание, - он улыбнулся в ответ. - Ладно. Давай заканчивать, а то замёрзнешь.

- Уже замёрзла, - призналась она. - Пальцы не чувствую.

- Так я тебя и отпускаю, - он притянул её к себе ещё раз - коротко, крепко, по-братски. - Держи. Грейся.

Она обняла его в ответ, уткнулась лицом в телогрейку. Шторм, не желая оставаться в стороне, ткнулся носом в колено.

- Я люблю вас, - сказала она глухо, в ткань. - Обоих.

- Мы знаем, - Вадим погладил её по спине. - И мы тебя любим. Шторм, скажи.

Шторм тявкнул.

- Вот видишь, - Вадим усмехнулся. - Единогласно.

Лиса отстранилась, шмыгнула носом.

- Я не плачу, - сказала она. - Это снег.

- Конечно, снег, - согласился он. - Снег и ветер. Больше ничего.

Он наклонился и поцеловал её в щеку - быстро. Так, как целовал её с детства, когда они ещё были просто детьми, а не теми, кем стали.

- Всё. Иди. Встречаемся в пятницу, как договорились. Если что-то изменится - дай знать.

- Хорошо.

Лиса присела в последний раз, обхватила Шторма за шею, зарылась лицом в густую шерсть.

- Слушайся Вадима, - прошептала она. - И не геройствуй. Ты мне живой нужен. Очень. Понял?

Шторм лизнул её в нос. Лиса улыбнулась - в последний раз, - выпрямилась, поправила шарф и быстрым шагом пошла прочь. В сторону чёрного хода. Не оглядывалась. Если бы оглянулась - может быть, заметила бы тень за углом.

Вадим посмотрел ей вслед. Потом потянул поводок.

- Ну что, Шторм. Готовься. В пятницу - работа.

Шторм зевнул, показав внушительные клыки, вильнул хвостом.

И они пошли в другую сторону.

Турбо стоял за углом, не шевелясь. Снег налип на плечи бомбера, на короткие волосы, на ресницы. Он не замечал. Он смотрел и смотрел, хотя смотреть уже было не на что.

Парень не слышал слов, но видел достаточно.

С этими двумя - с парнем и собакой - она была другой. Не ледяной царевной, не чужой, не колючей. Она была тёплой. Той Лисой, которую он не знал и, может быть, никогда не узнает.

И это резало.

Он затушил сигарету. Бросил в снег. Растоптал. Снег всё падал - густой, молчаливый, заметающий следы. Но то, что Турбо увидел, снегом было не замести.

Кто этот парень? Брат? Друг? Любовник? И что у неё за дела с ним?

Он развернулся и пошёл прочь. В училище он сегодня не вернётся. Ему надо было подумать. Или не думать. Или просто забить и забыть. Но он знал, что не забудет.

Лиса - это не просто «чужая девчонка из общаги». Лиса - это что-то совсем другое. И он, кажется, только начал это понимать.

Снег скрипел под ботинками. Ветер дул в лицо. Турбо шёл через пустырь, опустив голову, и в карманах бомбера руки сами собой сжимались в кулаки.