Часть 6
На улице пахло приближающимся летом. Дороги этого города впитались в подошву тимовских кед; солнце, пропадающее за горизонтом, ярко-оранжевой гуашью осело на раскинувшуюся рядом с тротуаром траву.
Радостный лай раздавался где-то на фоне, шел тонкой нитью лейтмотива и оставался приятным, оставленным на будущие грустные осенние дни, воспоминанием.
Все это напоминало аквариум с запотевшими, навсегда покрывшимися пылью, матовыми стеклами; грязные стекла, в которые еще совсем тихо, но вполне уверенно начали стучаться солнечные лучи. Неприятное чувство духоты, поднявшаяся пыль, бьющая в нос и солнце, заставляющее забыть обо всем другом — вот так Вин чувствовал себя, находясь сейчас в окружении лающей рядом собаки с радостно виляющим туда-сюда хвостом и Тима, что медленно ступал рядом, стараясь не отставать.
— Так значит, теперь ты живешь с?.. — Вин задумался, пытаясь вспомнить имя женщины, — Рэй?
— Ну, пока да.
— Что значит «пока»?
— Я не знаю, она какая-то странная, — Тим пожимает плечами, пытаясь подобрать слова, которые могли бы описать его сомнения. — Кажется, она боится меня. Постоянно извиняется, выглядит напуганной.
— Может, у нее просто нет опыта общения с людьми твоего возраста?.. Она не знает, каково это — быть матерью, заботиться о ком-то.
— И вряд ли когда-нибудь узнает, — Тим слегка ускоряется, не в силах скрыть нервное напряжение, — потому что, говоря честно, все, да и она теперь тоже, понимают, что это невозможно. Мне скоро восемнадцать, буквально через несколько дней. Зачем она затеяла все это? Я ничего не понимаю.
— Не доверяешь ей?
— Я... Я не знаю. Она не кажется мне злой. Скорее, наоборот. Она и сама не понимает, что делает. Именно поэтому я и сомневаюсь, что из этого выйдет что-то хорошее. Она не знает, что делает, а я тем более.
Вин понимающе кивает, почему-то ощущая колкое желание проверить телефон на наличие сообщений; он все же надеялся, что отец одумается, что бросит пить или хотя бы попытается это сделать. Мать после того случая так и не вышла с ним на связь; видимо, попытка успокоить свое чувство вины не удалась, и этого ей стало вполне достаточно, чтобы остановиться. Вин больше не чувствовал себя потерянным, потому что всегда являлся брошенным.
— Может, стоит дать ей шанс? — Вин с вопросом в глазах смотрит на парня, понимая, насколько трудно тому приходится сейчас.
Приближающееся будущее шепотом прошлось по тимовским рукам, оставляя на нежной коже мурашки. Тим внимательно смотрел на парня, идущего рядом, и, кажется, дышащего с ним в унисон; он казался ему виньетной картинкой, потому что, что бы не происходило рядом, что бы не мелькало на фоне, в центре внимания все равно оставался он — со своими снежными, будто покрытыми инеем, волосами и с выглядевшей такой правильной, но при этом редкой улыбкой. Тим никогда не мог подумать, что он будет стараться выглядеть глупо, чтобы заставить другого человека растягивать губы в радостной улыбке, чтобы слышать чей-то, — оказавшийся у Вина таким заливистым, — смех.
— Наверное, да, — Тим снова неуверенно пожимает плечами; ему с трудом удается оторвать глаза от Вина и похоронить взгляд на костлявом сером асфальте. — Но я не виню ее ни в чем. Она поступает так, как ей кажется правильным, хоть она и не уверена во всем этом.
— Но быть с ней лучше, чем быть в приюте?
— Наверное, да.
Тим слабо улыбается уголком губ; фраза «мне нравится быть с тобой» так и остается удушенной на губах. Ему кажется неправильным привязываться к кому-то, поэтому он продолжает делать это, не произнося некоторые слова вслух и стараясь жить во лжи. Тим просто настолько боится боли, что уже видит ее во всем.
— Я рад, что ты останешься с ней. Мне кажется, она хорошая женщина.
Голос у Вина отдает запахом затушенного костра; именно таким голосом прощаются, именно так выглядит конец хорошей истории — собранные в мусорные мешки бутылки, затушенный костер и примятая зеленая трава. Каждая их встреча — это очередная попытка вымолить пропахшее болью «прощай».
— Я тоже так думаю, — Тим подходит к качелям; осматривает их, размышляя над тем, выдержат ли они его. — Но все еще думаю, что это так странно... Она пришла за мной спустя семнадцать лет.
— Лучше поздно, чем никогда. Разве нет?
Вин устраивается на соседних качелях, понимая, что с Тимом их разделяет всего лишь пара сантиметров и вечность, которая у Тима на запястье и которой у Вина просто-напросто нет. Все эти отношения, все эти улыбки и прогулки, все эти поцелуи, похожие на прикосновение бабочки — лишь отчаянное решение продолжать плыть на айсберг, заранее зная, что свернуть не получиться.
— Действительно.
Теплая улыбка Тима сменяется на хитрую; он быстро хватает веревку чужих качелей и оттягивает вперед, вынуждая сидящего на них Вина заранее попрощаться со своими здоровыми коленками. Но, к счастью, ничего катастрофического не происходит, и Вин просто, потеряв равновесие и запаниковав, валится назад, украшая почти новую футболку пылью и смешенным с ней песком.
И пока Тим смеется, Вин оттряхивается и усаживается на чужие коленки. Он не знает, выдержат ли эти качели их обоих, сидящих друг к другу лицом и почти соприкасающихся носами, но это последнее, о чем Вин может сейчас думать; его ноги расставлены в разные стороны, позволяя ему удержаться на чужих ногах, руки закинуты на тимовскую шею, а взгляд потерян где-то на лице человека напротив.
— Веселишься? Теперь моя очередь! — Звучит как-то совсем игриво, заставляя Тима напрячься.
Вину так нравится забывать о том времени, что отсчитывается на его запястье, так нравится жить в этой иллюзии прекрасного будущего и объятиях, которые дарит Тим; если ему и суждено задохнуться в этом аквариуме с матовыми стеклами, то только так — сидя на тимовских коленях и впечатываясь пальцами в его белую шею.
И кажется, что эти чувства пережимают им обоим сонную артерию. Сухие тонкие губы накрывают другие — пухлые, слившиеся с оттенком чайной розы. И нет больше ничего, кроме ощущений и прикосновений, что будто ожогами остаются на шее, плечах и выпирающих ключицах; сбитое дыхание, поделенное на двоих и безумие, заполонившее все остатки адекватности.
Эти поцелуи похожи на курение; Тим, поджигающий снова и снова и Вин, будто сигарета, тлеющий на ветру. Раз — язычок пламени загорается в воздухе; два — дым, извивающийся словно змея и уползающий к небу; три — отравленные легкие и пропитавшиеся табаком пальцы. И вместо сердца у обоих чертова пепельница.
Вину нравится вцепляться пальцами в чужую мягкую кожу; нравится оставлять на ней покрасневшие следы, будто ссадины — да, черт возьми, они вдвоем царапаются и разбиваются об эту стену из своих чувств.
— Прекрати! — Тим задыхается, понимая, что уже не может как следует набрать в легкие воздуха; он потерялся где-то в этих поцелуя и вздохах, растворился в чужом горячем дыхании, оставленном на его щеках и шее.
Он вцепляется в виновскую футболку, но не может остановить ее хозяина, который с жадностью тянет его за волосы, заставляя поднять голову и оголить шею для последующих поцелуев. Вин уже понял, что не привязаться, что остаться холодным и исчезнуть из жизни этого парня он не в силах; так пускай горит все, к черту. Плевать. Он будет той самой сигаретой, которую выкурили вместе с фильтром; лучше так, чем одиноко тлеть.
Вин успокаивается только спустя несколько минут, когда Ева, послушно вернувшись к своим хозяевам, одаривает их радостным лаем. Она машет хвостом из стороны в сторону, и Вину на секунду начинает казаться, что он действительно живет; так, как всегда этого хотел.
— Ты глупый.
Тим тыкает указательным пальцем ему в лоб, но при этом не может сдержать довольную улыбку; искусанные покрасневшие губы, покрытые румянцем щеки и заалевшие уши — это виновская «таблетка от сердцебиения». Он смотрит на Тима и снова целует, но теперь уже в нос: совсем нежно, будто дыхание южного ветра опаляет кожу.
— И настойчивый, — добавляет Тим.
— Ну, попробуй мне сказать, что тебе это не нравится.
— Вот и попробую!
Пальцы Вина скользят вниз и щекочут пытающегося выскользнуть из этой хватки Тима. Он вновь заливисто смеется, и Вину кажется, что стекла аквариума медленно, но верно начинают трескаться.
Яркое солнце слепит глаза.
***
«Я знаю, что тебе хорошо со мной. Но я не думаю, что то, что ты делаешь по отношению ко мне — что-то серьезное. Я — твое развлечение, ведь так? Ты развлекаешься, пока тебе интересно. Но ты уйдешь, как и все другие. И я до сих пор не понимаю, почему я не против, даже если все, что я сказал до этого — правда. Ты червь-паразит в моей голове, старающийся выесть последние извилины. И я опять не против. Не понимаю, как это работает...»
Тим пишет этот пост, сидя в своей комнате на огромной мягкой кровати; он не привык к такой роскоши, но не может отрицать то, что ему определенно нравится: нравится запах подогретого ужина, когда возвращаешься домой, нравится улыбка человека, который спрашивает, как прошел день, а затем еще сто раз извиняется, потому что «наверное, это не мое дело» и «прости, я не хотела лезть». Тиму нравится эта эфемерная клетка, пускай он и не чувствует себя свободным; свобода — это все-таки чувство. Как только оно станет постоянным, то больше не будет приносить столько радости, сколько приносит тогда, когда Вин вновь хватает его за плечи и целует, когда не может оторваться от его ключиц и просто теряется где-то в тяжелых вздохах-выдохах.
Вин же вряд ли когда-то сможет понять как Тим смог найти свободу в такой ограниченности, как он.
Все эти чувства и сомнения скручиваются вокруг Тима словно кольца Сатурна; ему становится тяжело дышать. Лишь одна мысль, что другой человек, который ему стал так дорог, может не чувствовать того же, что чувствует он, приносит ему чертовски много боли.
Он смотрит в белый потолок, думая, что его стоило бы разукрасить в цвет чистого неба; тогда бы оно могло плыть перед его глазами вместе с теми слезами, что сейчас медленно и неконтролируемо сползают по щекам, вниз. Он не понимает, почему мысли о Вине порой приносят ему бабочек в животе, а затем — буквально через несколько мгновений — уже вырезают из него органы.
Пришедшее оповещение заставляет подняться.
«Ин: И как тебе на новом месте?»
«Отлично. С чего такая заинтересованность?»
«Ин: Это тебе стоит спросить у своей опекунши. Не кажется немного странным такой порыв? Я бы не доверял ей.»
«С каких пор ты за меня волнуешься?»
Их отношения всегда были токсичными, направленными лишь на то, чтобы самоутвердиться за счет друг друга; это никогда не являлось дружбой, это было лишь пассивное соперничество. По крайней мере, Тим все это видел именно так.
«Ин: Я и сам не знаю. Просто хотел сказать, чтобы ты был осторожней.»
«Хорошо, я буду.»
Еще немного подумав и посмотрев на высветившийся на экране диалог, он пишет тихо прозвучавшее в голове «Спасибо». Вряд ли они когда-то еще раз увидятся с Ином, но какие бы отношения их не связывали, соседский образ — это навсегда его билет в воспоминания; тот самый рычаг, который выбрасывает тебя в море, заполненное отрывками из прошлого; словно песня, три минуты которой могут заставить вспомнить целые месяцы.
Тим говорит ему «спасибо» за все, что было; за все хорошее и за все плохое. И пускай им пришлось общаться совсем недолго, Ин стал ярким пятном на его листе жизни.
— Тим, не хочешь выпить чаю на ночь? — Рей тихо стучит в дверь, а затем оказывается на пороге.
Она кажется такой уютной и мягкой; и Тим искренне не понимает свою мать, променявшую карманное, словно часы, солнце на кого-то другого. Тим не знает своего отца, но, честно, не может представить, насколько хорошим человеком он должен быть, чтобы затмить ту самую, продолжающую ему неуверенно улыбаться Рей.
— Да, пожалуй.
Он прячет оставшиеся на его щеках слезы в полумраке комнаты; тьма навсегда останется склепом для его, как кажется лично ему, постыдных чувств.
— Хорошо, тогда жду тебя внизу.
Рей сама была как горячий чай; от нее веяло растопленным сахаром и блинчиками с вареньем. Ее будто бы сшили из солнечных лучей.
***
— Ты выглядишь счастливым.
— Да?
Рей кивает головой. Она не хочет думать о том, чем или кем вызвана такая яркая улыбка на чужом лице; ей просто достаточно того, что Тим счастлив.
«Он так похож на нее. Такой же понимающий, но при этом упрямый. Такой же... Как она...» — и вновь делает глоток горячего чая, продолжая рассматривать лисьи глаза, полные щечки и пухлые губы. Ей вновь хочется заботиться и делать кого-то счастливым; и, несмотря на всю похожесть, эти чувства отличались от тех, которые она испытывала к его матери — той ко всему прочему хотелось владеть.
— Произошло что-то хорошее, я права?
От улыбки в уголках ее глаз собираются морщинки.
— Да, — Тим кивает головой, понимая, что вряд ли может рассказать ей о Вине и о том, что между ними происходит.
А говоря честно, он и сам не до конца понимал, что творится; они не давали себе какой-то статус и не обременяли себя понятиями, хотя это, наверное, сделало бы происходящее куда проще.
— Я рада, Тим. Рада, что все хорошо. Но если ты когда-нибудь почувствуешь себя плохо, то не бойся рассказать мне об этом. Если нужно, я всегда буду рядом. Я не смогла спасти твою мать, поэтому просто обязана спасти тебя.
— Честно...
— Что?
— Вы говорите честно. Пытаетесь спасти меня, потому что Вас мучает чувство вины.
— Я... Нет, я не хотела... — ее голос ломается, словно фарфоровая кукла в руках неуклюжего ребенка.
— Нет, я не виню Вас за это. Наоборот, я рад, что Вы говорите честно. И я бы хотел сказать «спасибо».
— Ох, Тим... Спасибо.
Тим прекрасно понимает, что еще очень долго они будут являться друг для друга чужими людьми, но, наверное, когда-нибудь настанет день, когда Тим поймет, что решение впустить этого человека в свою жизнь было одним из самых правильных, что он когда-либо принимал.
— И еще, — Тим запинается, обдумывая то, что он собирается сказать, — могу ли я попросить Вас еще об одном?
Женщина смотрит сначала удивленно, а потом улыбка вновь рисуется на ее лице: мягкая и приятная, какая-то совсем воздушная, будто зефир.
— Да, конечно, — она кивает головой.
— Могу ли я пригласить к нам моего друга?
— Это тот, с которым ты гулял сегодня?
— Да, его, — Тим кивает головой как бы в знак подтверждения своих слов, — и еще...
— Что еще?
Рей складывает руки в «замок», внимательно изучая чужое лицо, которое стало полем для сменяющих друг друга эмоций: от неуверенности и до грусти.
— У моего друга сейчас есть небольшие трудности в жизни, — Тим, вспоминая их разговор по дороге домой, автоматически напрягается и тяжело вздыхает, — он живет в отеле, потому что пока по некоторым причинам не может вернуться домой. Содержание собаки в отеле стоит очень дорого, этого пса мы спасли с ним вместе. Он оплатил ему лечение и вообще... Это долгая история... Так вот...
— Ты хочешь, чтобы собака жила с нами? — Рей перебивает уже окончательно запутавшегося и, кажется, разучившегося в мгновение разговаривать Тима.
— Да... — он бросает это на выдохе, не веря, что все-таки смог попросить о таком.
Он совершенно недавно въехал в этот — черт возьми, чужой, — дом; и уже ставит какие-то условия. Тиму казалось подобное диким.
— Да, хорошо. Пусть приходит вместе с собакой завтра вечером, хорошо? Потому что днем мне нужно будет съездить в лабораторию времени и я вряд ли успею приготовить что-то вкусное к его приходу, если он придет раньше.
— Да... — Тим бегает взглядом по столу, боясь посмотреть на Рей; он физически ощущает собственную неловкость, — хорошо.
Рей берет из корзинки еще одно домашнее печенье, протягивая корзинку и Тиму.
Присоединяйтесь к моей группе в ВК: https://vk.com/puffyprem
Сообщить об ошибке в выделенном текстефриссон твоих слез.Слэш R Закончен 58авторПэйринг и персонажи:Размер:Макси, 73 страницы, 10 частейЖанры:Предупреждения:Спойлеры...Описание:«30 дней» — это именно то время, которое Вин дает себе для жизни после совершеннолетия.
Теперь время, которое когда-то казалось бесконечным, отсчитывается на его запястье.Посвящение:я не помню, как эта идея поселилась в моей голове, но это было во время подготовки к экзу. ольга михайловна, святая женщина, почему-то думалось обо всем, но не о вашем предмете.Примечания автора:автор выходит в мир с повышенной стипендией и оставшимся (одним) нейроцитом. дети, не поступайте в рниму. ну, а если хотите сдохнуть, то всегда рады. не могу же я вам запрещать.
вас ждет мир, в котором человек волен выбрать время, которое ему останется прожить; вин, которому жить не хочется; и тим, который заставит его понять, что это далеко не так.Публикация на других ресурсах:Разрешено копирование текста с указанием автора/переводчика и ссылки на исходную публикацию 58Нравится 13В сборник Награды от читателей:Пока нетЧасть 627 июня 2020, 18:11 Настройки текстаНа улице пахло приближающимся летом. Дороги этого города впитались в подошву тимовских кед; солнце, пропадающее за горизонтом, ярко-оранжевой гуашью осело на раскинувшуюся рядом с тротуаром траву. Радостный лай раздавался где-то на фоне, шел тонкой нитью лейтмотива и оставался приятным, оставленным на будущие грустные осенние дни, воспоминанием. Все это напоминало аквариум с запотевшими, навсегда покрывшимися пылью, матовыми стеклами; грязные стекла, в которые еще совсем тихо, но вполне уверенно начали стучаться солнечные лучи. Неприятное чувство духоты, поднявшаяся пыль, бьющая в нос и солнце, заставляющее забыть обо всем другом — вот так Вин чувствовал себя, находясь сейчас в окружении лающей рядом собаки с радостно виляющим туда-сюда хвостом и Тима, что медленно ступал рядом, стараясь не отставать. — Так значит, теперь ты живешь с?.. — Вин задумался, пытаясь вспомнить имя женщины, — Рэй? — Ну, пока да. — Что значит «пока»? — Я не знаю, она какая-то странная, — Тим пожимает плечами, пытаясь подобрать слова, которые могли бы описать его сомнения. — Кажется, она боится меня. Постоянно извиняется, выглядит напуганной. — Может, у нее просто нет опыта общения с людьми твоего возраста?.. Она не знает, каково это — быть матерью, заботиться о ком-то. — И вряд ли когда-нибудь узнает, — Тим слегка ускоряется, не в силах скрыть нервное напряжение, — потому что, говоря честно, все, да и она теперь тоже, понимают, что это невозможно. Мне скоро восемнадцать, буквально через несколько дней. Зачем она затеяла все это? Я ничего не понимаю. — Не доверяешь ей? — Я... Я не знаю. Она не кажется мне злой. Скорее, наоборот. Она и сама не понимает, что делает. Именно поэтому я и сомневаюсь, что из этого выйдет что-то хорошее. Она не знает, что делает, а я тем более. Вин понимающе кивает, почему-то ощущая колкое желание проверить телефон на наличие сообщений; он все же надеялся, что отец одумается, что бросит пить или хотя бы попытается это сделать. Мать после того случая так и не вышла с ним на связь; видимо, попытка успокоить свое чувство вины не удалась, и этого ей стало вполне достаточно, чтобы остановиться. Вин больше не чувствовал себя потерянным, потому что всегда являлся брошенным.