Часть 5
Они смотрят друг на друга, и часть каждого из них будто теряется в сумраке. В воздухе лишь полумрак, заточенный в совершенно безликих, но впитывающих любое слово стенах; и напряженность, балластом осевшая на плечи. Из-за закрытых жалюзи выглядывают еле заметные полоски утреннего света, ползут по чужой спине и останавливаются на темном тимовском затылке.
Каждая картинка, всплывающая перед глазами, будто фото с выкрученным на максимум фильтром «grain»; все в пикселях, серо и мутно. Безумно давит на психику, создает настроение апатии и бессилия; губы измазаны в красных, отдающих железом, чернилах.
Напряжение протыкает обоих толстыми прутьями, заставляя непроизвольно вытянуться и замереть, продолжая смотреть друг другу в глаза и задыхаться; задыхаться от безысходности, от осознания всего происходящего и безумия, которое заполнило разум.
С каждым новым вздохом начинает казаться, что они действительно сходят с ума: Вин, держащий в руках пистолет, и Тим, что с такой же силой впечатался пальцами в его запястье.
Они сидят возле деревянной старой тумбочки с открытой нижней полкой; над ней нависли переплетенные в смертельном браслете руки — белоснежные, мягкие и смуглые, с длинными пальцами.
— Скажи, что ты не собираешься этого делать!
Тиму достаточно хотя бы лжи, хотя бы сказанного просто для успокоения «не буду»; ему так чертовски страшно, так хочется сбежать. Боль скапливается горечью на корне языка, не дает нормально сглатывать и дышать полной грудью; поток негативных эмоций плывет по его лицу, скапливается в уголках глаз и медленно стекает слезами на покрасневшие щеки.
В глазах Вина так пусто, так чисто «никак», что Тиму начинает казаться, что он заглядывает в душу давно умершему человеку; мертвое море бушует своими волнами, накрывает отражающуюся на ее поверхности одинокую луну в попытке утопить и наконец увести на свое дно.
И эта самая одинокая луна сейчас с горечью закусывает нижнюю распухшую губу, шмыгает носом и медленно закрывает глаза, потому что больше не может смотреть на лицо обезумевшего человека, на эту, сжимающую пистолет руку; потому что сил страдать больше не осталось.
— У меня есть другой выбор? — голос у Вина абсолютно спокойный; от него веет севером, руки быстро покрываются мурашками и кажется, что волосы на загривке становятся дыбом.
— Я не знаю. Но это тоже не выход.
Тим машет головой из стороны в сторону; он вновь поджимает губы, закусывает их изнутри как можно сильнее; раскрасневшиеся из-за истерики щеки пропитаны до сих пор льющимися по ним слезами.
Вин вырывает руку, и Тим от неожиданности отскакивает назад, попутно забивается в расположившийся рядом угол и обнимает плечи собственными руками; ему кажется, что в этой борьбе не будет ни победителей, ни проигравших, потому что участвовать в этом равно самоубийству.
Он не понимает, как человек, который когда-то подарил ему возможность улыбаться, может заставить его плакать; как взгляд, пропитанный до этого всеми летними закатами этой планеты, вдруг превратился в бело-мертвую пелену.
— Не делай этого! Вин! Послушай меня! Блять, хоть раз в жизни прекрати творить херню!
Вин встает со своего места и резко поворачивает голову на источник звука. Оставшиеся дни будто клеймом поставлены на запястье; они давят, вызывают панику, агрессию, желание просто лечь и перестать бороться.
Он ненавидит Тима за то, что тот заставляет его хотеть жить тогда, когда времени для этой самой жизни не остается; ненавидит себя, что выбрал тот самый «минимум»; и весь этот чертов мир с его правилами.
Он наводит пистолет на сидящего в углу, продолжающего съедать собственные, дошедшие до губ, слезы Тима. Смотрит в упор, но, кажется, пелена слез и безумия полностью застилает глаза.
— Действительно?.. — Тим хрипло выдыхает, прерывая очередной поток слез; он напоминает тот самый грязный октябрь с его постоянными ливнями и ветрами, — выстрелишь?..
Ухмылка, полная боли и разочарования, застывает на тимовском лице. И он уже не верит, что может быть иначе. На губах так и застревает убитое и так не сказанное «Ну давай же, стреляй!».
«Стреляй. Будто ничего не было».
***
За несколько дней до этого. Настоящее время.
Серые стены и одно-единственно мелкое окно сверху, через которое проникал свет, на оставшиеся два дня наказания стали окружением Тима. Парень, скрестив ноги, продолжал сидеть на старой кровати с безумно колючим одеялом, ткань которого впивалась в ногу и раздражала нежную белую кожу. Он отодвигался каждые две минуты, но непроизвольно снова и снова дотрагивался до одеяла, ненависть к которому росла в геометрической прогрессии.
В воздухе как будто взорвалась хлопушка, когда от взмаха рукой края одеяла соприкоснулись и создали впоследствии разрушившийся вакуум. Теперь одеяло валялось уже не на кровати, а на холодном сером полу с мирно стоящими рядом домашними тапками.
Единственной радостью в сложившейся обстановке был хорошо спрятанный во время проверки мобильник; с ним нельзя было находиться в изоляторе, но Тиму удалось протащить его с собой.
Он все также просматривал интересующие его блоги на тамблере, переходил по привычным хештегам, но не решался забить в поиске страницу Вина. Тим уже пообещал самому себе, что больше никогда не увидится с ним; это неправильно, они из разных миров, с разными целями в жизни и вообще... Тим задыхается, потому что по рукам вновь бегут предательские мурашки, потому что на коже все еще свежо прикосновение чужих сильных рук, пальцев, вжимающихся в бока и плечи, а также сухих тонких губ, так совсем невинно и трепетно оставляющих поцелуй.
Это неправильно. И он это знает. Но как это объяснить своему содрогающемуся лишь об одной мысли телу? Честно, Тим не представляет. У него нет контроля над этим. И если он в состоянии лгать и говорить все то, что он на самом деле не думает, то заставить свое сердце биться в нормальном режиме — нет.
Тим слышит, как звенит связка ключей, а затем звук открывающейся с соответствующим скрипом, напоминающим собачий скулеж, двери. В воспоминаниях почему-то вновь всплывает тот вечер: пустая дорога, одинокая машина, летящая и ничего не видевшая на своем пути, а затем жалобный, просящий помощи взгляд подбитого животного и виновское лицо, полное беспокойства.
Тим буквально подскакивает на кровати от неожиданности, прячет мобильник за спину и прикрывает лежащей там подушкой.
Оказавшийся на пороге воспитатель с застывшим на лице вопросом сначала смотрит на валяющееся на полу одеяло, а потом на виновника недавней истерики всего учительского состава. После того, как пропажу Тима обнаружили, казалось, что весь приют просто сошел с ума; старшие преподаватели с видом побитых боксерских груш сидели на стульях, не желая даже шевелиться, пока воспитанники капали им успокоительное. А потом Тим сам объявился на пороге их приюта, будто ничего не произошло.
— Часть меня хочет узнать, что здесь произошло, а другая говорит, что ответ будет более волнующим, чем я могу себе представить. Поэтому... Просто... Здравствуй, Тим.
Тим кивает головой в знак приветствия, попутно придумывая объяснения ко всему, что он успел сделать за проведенные здесь два дня.
— Здравствуйте, — наконец выдавливает он из себя.
— Видимо, твое пребывание в изоляторе подошло к концу.
Тим удивленно смотрит на воспитателя и судорожно пытается понять смысл сказанного; его наказание должно было закончиться завтра вечером, но никак не сегодня. Что происходит?
— Почему? Что-то случилось?
— Да, — воспитатель тяжело вздыхает, будто эти слова ей даются максимально тяжело; они сильно привязываются к детям, даже если те приходят к ним на такой короткий промежуток времени, — что-то хорошее, Тим. Я думаю, тебе понравится эта новость.
— Какая новость? — Тим подозрительно косится на все также стоящего в дверях воспитателя. — Говорите уже.
— За тобой тут кое-кто пришел.
Тим застывает на месте точно также, как и силуэт, показавшийся в дверях с какой-то странной, больше наполненной болью, чем радостью, улыбкой.
***
Они молчат едут в машине: женщина, находящаяся за рулём, и Тим, расположившийся на заднем сидении. Его сейчас бесит абсолютно все: ароматизатор в виде кактуса, который летает из стороны в сторону от каждого резкого движения автомобиля; ее медные, безумно красивые, но при этом такие ненавистные длинные волосы; эти чехлы темно-синего глубокого цвета, создающие иллюзию спокойствия.
Он не стесняется изучать; с любопытством рассматривает ее в зеркале заднего вида, пытаясь прочитать на чужом лице хоть одну эмоцию, но кажется, что все они спрятаны за солнечными очками.
— Кто вы?
— Пока никто, но очень скоро стану твоим законным родителем.
— Вы так и не ответили на мой вопрос.
— Твоя мама умерла почти сразу же после твоего рождения, — голос ее стал таким грустным, что Тиму непроизвольно захотелось обнять эту женщину, — как и твой отец.
— Да, я знаю. Могли бы и не говорить.
— Нет, это еще не все, — ее тяжелый вздох ловит горячий воздух, — просто мне тяжело говорить об этом. Мы были в очень хороших отношениях с твоей матерью... Пока она не предпочла мне твоего отца...
— Что Вы хотите этим сказать?
Они заворачивают в какой-то жилой район, и Тим переключает свое внимание на построенные здесь двухэтажные дома. Непривычно видеть такие конструкции после семнадцати лет, проведенных в стенах приютов.
— Я любила твою мать. И думала, что она любит меня. Но...
— Вы знаете, что с ними случилось? Почему они умерли? Невозможно умереть просто так: от болезни или несчастного случая. Я должен знать правду.
— Конечно, милый, — она слабо улыбается, и Тим замечает это в отражении зеркала, — я думаю, ты уже достаточно взрослый и умный, чтобы понять. Твоя мама всегда была очень... «Очень» во всех смыслах. Ей всегда хотелось властвовать, управлять. И она добилась этого. Встала на значимый пост у нашего правительства, там она и познакомилась с твоим отцом.
Тим уже не разглядывал дома, которые оставались за пределами продолжающего медленно ехать по дороге автомобиля; он просто пялился в одну точку, все предметы смешались в непонятную грязную разноцветную палитру с акварелью. Все, что ему было важно сейчас — это голос женщины, продолжающей свою историю.
— Спустя два месяца после знакомства с твоим отцом она сказала мне, что мы больше не можем быть вместе, что она наконец нашла себе достойную пару, что может о нем рассказать своим родителям, в отличие от меня. Потому что ее родители всегда были очень требовательны и безумно консервативны. Мне всегда казалось, что они вышли из семнадцатого века... Но не суть. Работа на правительство — это всегда опасно. Шаг не туда — и ты больше не жилец. Так и случилось с твоей матерью, Тим. Я не знаю подробностей, не знаю, что она пыталась сделать и почему ее тело нашли в лаборатории времени, но... Все случилось так, как случилось. Они погибли вместе. Не знаю, подстроило ли это правительство или твои родители действительно оступились, что-то сделали не так, за что время расправилось с ними самостоятельно. Честно, не знаю... Но вот и вся история, Тим.
Она вновь мягко улыбнулась, и Тиму почему-то показалось, что еще немного — и эта самая улыбка заменится на гримасу боли и отчаяния, вновь и вновь пропитываясь горькими слезами.
Ее голос на протяжении всего рассказа то был безумно мягкий и теплый, словно закат в августе, то сменялся на хрип совместно с проглоченными в попытке не расплакаться буквами.
— Почему вы забрали меня? И почему сделали это именно сейчас?
— Понимаешь ли, моя профессия тоже не так проста, Тим. У всего в этом мире есть свои причины.
Теперь ее улыбка была далеко не мягкой, а загадочной. Тим понимающе кивнул, хотя, если честно, ничего не понимал.
***
Теперь у него была собственная комната; была ванная, которой мог пользоваться только он, и та самая женщина с медными волосами, которая представилась как Рей; у него была та самая свобода, о которой он так сильно мечтал, но... Почему-то Тим не чувствовал себя свободным.
Казалось, что ограда была лишь отговоркой, попыткой вогнать себя в то самое лживое состояние оправданий: да, это все из-за ограды, именно из-за нее я не могу чувствовать себя свободным человеком. Но в этом доме не было оград, не было изоляторов и воспитателей, но это чувство — то самое чувство полета, которое он испытал, бежав рука об руку с Вином, — все еще было чуждо ему.
Они провели с Рей в доме уже около трех часов вместе, но так и не смогли нормально продолжить общение; казалось, что между ними невидимая, но вполне ощутимая стена.
«Она была возлюбленной мамы. Возможно, она чувствует вину за то, что не смогла ее удержать и спасти. И таким образом пытается загладить свою вину? Загладить свою вину мной?» — эта мысль заставляла Тима одновременно и злиться, и чувствовать жалость к женщине, которая сейчас стояла возле плиты и готовила им обоим ужин.
Он не хотел быть просто чьей-то попыткой успокоить свою совесть и чувство вины; но при этом он, кажется, прекрасно понимал чувства Рей. Наверное, будь он на ее месте, то поступил бы точно также.
— Я бы хотел уйти сегодня после ужина.
— Да, конечно. Но я же могу спросить?.. Куда?
Рей была чертовски аккуратной; ей казалось, что она лезет не в свое дело, но, черт возьми, это теперь было ее прямой обязанностью — заботиться и оберегать. При этом она чертовски боялась перейти эту грань в заботе и контроле; у нее никогда не было собственных детей (и даже братьев и сестер), поэтому не было и понимания, как следует говорить с подростком.
— Мне нужно вернуть одну вещь своему другу.
Тим отвечает спокойно. Он все еще чувствует некоторое раздражение по отношению к этой женщине, но постоянно заставляет себя принять тот факт, что она не хочет причинить ему вреда.
— Твоему другу? Из приюта, да? Хочешь навестить своих друзей? — вдруг улыбка спадает с ее лица, а полотенце, до этого зажатое в руках, падает на кухонный стол. — Прости... Я много спрашиваю, много болтаю. Тебе, наверное, не приятно. Это не мое дело... Прости, я просто не знаю, что мне...
Она останавливается, когда рука Тима аккуратно касается ее запястья; этот жест успокоения знаком каждому из них — так его мать делала, когда Рей много плакала и не могла успокоиться; так Тим делал каждый раз, когда кто-то из младших в приюте долго рыдал и не слушал воспитателей.
— Все нормально. Этот друг... — Тим сглатывает это «друг», потому что не уверен в том, что от прикосновений друзей так бешено может биться сердце, — он живет не в приюте. Все нормально. Я просто должен с ним встретиться.
— Хорошо...
Она такая мягкая, такая уязвимая и уставшая, что Тиму не остается ничего, как просто улыбнуться в ответ. Это так странно и больно — убеждать другого, что все будет хорошо; быть сильным для кого-то, хотя сам не уверен даже в своем существовании.
— Я вернусь к одиннадцати точно.
— Хорошо... Спасибо за доверие, Тим.
***
Тим понимает, что все его слова — пустые, потому что каждый раз, пообещав себе что-то, он не может сдержать это обещание; потому что именно сейчас, все-таки найдя виновский аккаунт в интернете, списавшись с ним, он бежит на встречу так, будто от нее зависит вся его жизнь.
Они встречаются тогда, когда Тим, чуть ли не стерев подошву своих кед об асфальт, оказывается на детской площадке, недалеко от своего дома. Он все еще тяжело дышит и рассматривает, скрутившись, серый асфальт, когда Вин оказывается рядом и слабо улыбается, увидев чужие пухлые покрасневшие щеки.
В виновских руках собачий поводок. И Тиму не остается ничего, как медленно перевести свой взгляд на белого пса, стоящего рядом; у него бледно-розовый язык наружу и веселая морда. Видимо, он действительно рад увидеть своего второго спасителя.
— Ты все-таки забрал его!
Тим так широко улыбается, что Вину кажется, что еще чуть-чуть — и он, правда, либо ослепнет, либо растает на месте.
— Конечно, — Вин кивает головой, — у меня не было выбора. Не мог оставить его там. Вдруг с ним что-нибудь еще произошло. А как показывает практика, с ним происходит только плохое.
— Ну, да. В его жизни произошел еще ты, так что точно только плохое.
Вин смеется, потому что понимает — Тим та еще саркастичная стерва. Это даже кажется ему забавным.
— Чего смеешься? Весело, когда тебя называют ужасным?
Тим пытается казаться грубым и холодным, но Вин уже не верит в это; он помнит дрожащее в его руках тело, страх, который переплетался с неуверенностью и, кажется, глубоко прорастал невидимыми гифами внутрь этого милого парня; Вин прекрасно помнит этот взгляд, что застыл на его лице после поцелуя. Так что ему действительно забавно наблюдать за тем, как Тим продолжает показывать свою фальшивую, прописанную, честно говоря, очень плохо, сторону.
— Так где моя джинсовка? Ты хотел мне ее отдать.
И только тут Тим понимает, что нет у него с собой никакой чертовой джинсовки, что он о ней и не думал вовсе, когда быстро натягивал на пятки кеды и кидал оставшейся дома Рей «скоро вернусь»; что ветровка — это лишь отговорка, лишь попытка уговорить себя, что ему просто нужно встретиться — а не «я хочу встретиться». Тщетно.
Вин коварно улыбается, как-то совсем по-лисьи, и Тиму чертовски хочется его ударить. Потому что: какого черта ты можешь видеть мои слабости и мою ложь, а еще открыто указываешь на это?
— Я... Она...
— Я понял, — Вин подходит ближе и наклоняет голову слегка в бок; рассматривает, изучает, как-то совсем нагло.
Тиму становится совсем не по себе от этого взгляда; он не знает, как объяснить одновременно тяжесть и легкость в своем животе. Кажется, это называют «бабочками»; но если те там и существовали, то параллельно выгрызали его легкие — он больше не мог дышать.
Причина смерти: гипоксия. Причина гипоксии: тот самый парень с пепельно-белыми волосами, с этой тупой ухмылочкой лиса-победителя, что сжимает его запястья, не давая пошевелиться и дышит прямо в тимовское лицо. В находившееся в нескольких миллиметрах от его лицо.
Близко. Чертовски близко. Так, что хочется попросить человека напротив задержать дыхание, ибо оно щекочет его кожу: щеки, нос и губы.
Когда Тим слегка приоткрывает губы, выдыхая накопленный в легких воздух, то уже не спрашивает Вина о том, что он собирается сделать. На запястьях крепко сцепленные браслеты чужих смуглых пальцев; на губах — виновские, впрочем, как обычно, сухие бесцветные губы; а во всем теле будто не осталось ничего, кроме космической пустоты.
Хочется целовать сильно и резко. И Тим совершенно не знает, почему. Просто эти поцелуи застывают на его губах, остаются там покраснениями и ароматом арбузной жвачки.
Браслеты-пальцы медленно расцепляются, и Тим приоткрывает глаза; смотрит на Вина, на его быстро вздымающуюся грудь и не может поверить, что все это действительно происходит с ним.
— Я... — Вин пытается найти слова и оправдания (но не столько для Тима, сколько для самого себя).
Он запутался и не понимает, зачем делает это. Все происходит непроизвольно, как-то само. Просто однажды взяв Тима за руку, Вин понял, что больше никогда не захочет ее отпускать. И от этого становится так чертовски горько, понимая, что это «никогда» наступит очень скоро.
— Все нормально...
— Уверен?
— Да, — Тим старается говорить как можно увереннее, съедая все свои «почему», на которые он вряд ли получит ответ. — Сегодня все странно.
— Что еще?..
— Хочешь послушать?
— Конечно.
Тим улыбается и думает о том, что если это не сон, то определенно какое-то видение, связанное с шизофренией. У него нет способов описать все происходящее.
Тим вновь убегает к Вину, потому что видит в нем поддержку, ту самую жилетку, в которую можно выплакаться и которой можно рассказать все то, что произошло. Глупо. По крайней мере, мысль про поддержку — так точно бред.
Вин держит в руках Еву — именно так он назвал этого милого пса, — пока Тим останавливается рядом и с интересом рассматривает милую собачью мордочку. Вин же рассматривает его, потому что ничего милее в своей жизни он еще не видел.
«Верю ли я тебе? Наверное, да. Потому что ты кажешься правильным, когда находишься рядом, чтобы это не значило...» — эта мысль остается фоном по умолчанию в тимовской голове.
ОБЪЯВЛЕНИЕ.
ребята, фанфик как бы давно закончен, но на другом ресурсе, который я считаю основным. мне тяжело по тех. причинам добавлять главы на ваттпад, поэтому я делаю это очень редко. если хотите прочитать фанфик до конца, то просто забейте автора roise yoon gi на фикбуке, а дальше разберетесь сами.
и еще, у меня появилась группа в вк, поэтому тоже можете туда заглянуть - https://vk.com/puffyprem