Фриссон твоих слез | WinTeam

Было наивно полагать, что с совершеннолетием что-то изменится: что ушедшая из семьи мать вернется или хотя бы напишет спустя семь лет пустого молчания, что погрузившийся в запой отец наконец-то поймет, что его счастье не прячется на дне очередной бутылки с пивом, а что школа, которая стала его личной каторгой, вдруг перестанет терроризировать его и без того достаточно пострадавшую нервную систему.

Черный напульсник на руке не может скрыть его, будто впившиеся в кожу, шрамы, но таймер, на котором уже «29 дней» — вполне. И этого достаточно, потому что всем всегда было плевать, что крики своих страданий он переносит не на бумагу, а на смуглую кожу на собственных запястьях; что буро-красные чернила его отдают железом. Никто не хочет его понять, а он не хочет объяснять — и не потому, что не видит смысла, а потому что не видит людей, которые в состоянии понять.

Сбежав с последнего урока математики, Вин не чувствует себя виноватым: он тысячу раз пытался понять этот предмет, но все заканчивалось лишь очередной истерикой. Легче жить в мире, где нет математики, думает Вин первые годы своей учебы, а потом понимает — наверное, пусть лучше будет математика, но не будет его. Это ему кажется более правильным решением. «С помощью математики можно решить какие-то проблемы, с помощью меня их можно только создать». 

Подошва его кед оставляет следы на уже изученной до мелочей дороге. Безумно жарко, а весеннее солнце, сбросив свои лучи на чужие плечи, спину и голову, заставляет Вина с тяжестью передвигать ногами. Его школьная рубашка уже промокла почти насквозь, превращаясь из светло-розовой в «пунш»; выкрашенная в пепельно-белый челка, будучи влажной, свисает на лоб.

Спустя полчаса он все-таки оказывается возле выкрашенного в бежевый заведения; его центральный вход значительно отличается от всего оставшегося здания, выделяясь своей величественностью и конструкцией.

— Здравствуйте, — Вин с уважением смотрит на воспитателя, оказавшегося рядом с оградой, — Могу я?..

— Конечно, — учитель спокойно кивает, давая понять, что начальства сегодня нет и Вин может заглянуть в гости, — сейчас дети на прогулке, хочешь присоединиться?

Вин согласно кивает, чувствуя, как учитель ласково приобнимает его за плечи и идет рядом. Этот мужчина — на первый взгляд грубый, совершенно холодный и не способный на эмоции, — является тем самым человеком, который встретил Вина в этом заведении пять лет назад; тогда, когда над его отцом шло следствие по поводу совершенного им ограбления. Ребенка же, находившегося тогда под опекой родителя-вора, отправили в приют на неопределенное количество времени. По итогу все закончилось, если говорить без деталей, достаточно хорошо: суд решил ограничить наказание штрафом и возмещением ущерба потерпевшему, Вин вернулся в родной дом к отцу спустя всего лишь три месяца, которые он провел в этом приюте. Но счастливым он так и не стал.

Это место стало для него родным даже за такой короткий промежуток времени. Казалось, что здесь работают люди, которые действительно хотят подарить брошенным детям свою заботу и любовь, а не просто получить плату за свою тяжкую работу и уйти на заслуженный отдых. Вин видел в этих воспитателях все то, что он не мог получить от своих настоящих родителей, которым, кажется, всегда было плевать на то, что происходит в его жизни.

Учитель с горечью смотрит на открытые шрамы на чужих запястьях, понимая, что вряд ли может помочь; на Вина не действовали разговоры и попытки убедить в том, что все на самом деле не так плохо в этой жизни, как кажется на первый взгляд. Убеждения не работали хотя бы по одной причине: Вину никогда не казалось. 

Они молча выходят на площадку; здесь, как бывает обычно в часы прогулок, безумно шумно: слышится смех, отдающийся эхом где-то в виновской груди, еще один воспитатель что-то объясняет сидящим в кругу младшим, которые увлеченно, чуть ли не открыв рты от удивления, внимают его словам; на глаза также попадаются молчаливые, предпочитающие одиночество дети, как всегда, отсиживающиеся в самом дальнем углу площадки и лишь медленно качающие головой из стороны в сторону на предложение учителя присоединиться к остальным. Вин был похожим на последних: всегда выбирал собственную компанию, а не шумные, кажущиеся со стороны безумно веселыми и интересными, но при этом все равно не привлекающие настолько, чтобы стать их частью игры с другими воспитанниками.

— Ты давно не приходил к нам, — вдруг говорит учитель, понимая, что не видел своего давнего воспитанника уже больше недели, — что-то случилось?

— Нет, — Вин никогда не признается, что просто-напросто не мог выйти из дома из очередных истерик отца; из-за его агрессивных порывов набить морду собственному сыну лишь за то, что он пытается спасти его от смерти, вылив содержимое его бутылок в раковину, — просто были дела, в школе много заданий, выпускной класс.

Вин лжет, а воспитатель делает вид, что верит. Это нормально, когда понимаешь, что правда все равно не примет статус «сказанной» лишь от одного «я не верю»; это нормально, когда знаешь, что своими допросами сделаешь лишь хуже.

— Да, я понимаю.

Воспитатель, правда, не видит порезов, не видит синяков, полученных из-за ударов отца; не видит, потому что понимает, что ничего сделать не может. Никто в этом мире не может вмешиваться в жизнь других людей, не имея при этом данных обязательств — а он лишь обычный воспитатель, и его дело, собственно, заниматься воспитанием этих, сейчас играющих на площадке, детей.

К Вину подбегает маленькая девочка, на вид ей около пяти. Он, честно, никогда не интересовался ее настоящим возрастом, хоть знакомы они уже довольно давно.

— Ты пришел, чтобы поиграть с нами?

Вин кивает, хоть и прекрасно понимает, что ему просто нравится находиться здесь, чувствовать этот саундтрек настоящей жизни фоном, белым шумом, закладывающим уши, потому что лучше так, чем каждый чертов раз, оказавшись в одинокой тишине, ощущать, как назойливые, будто рой пчел, мысли пытаются выгрызть его изнутри. И у них получается, потому что в этой невидимой, эфемерной для других дыре в груди уже давно туда-сюда гуляет октябрьский холодный, пропитанный осенним дождем, ветер. Неприятное чувство, которое хочется заглушить хоть чем-то: будь это сделанные вновь порезы на запястьях или чужой смех брошенных, но почему-то продолжающих улыбаться этой несправедливой жизни детей.

— Вин, почему ты никогда не улыбаешься? Улыбнись!

И эта милая девочка с двумя короткими хвостиками цветами вороньего крыла широко-широко улыбается; и кажется, будто эта улыбка пропитана чем-то, что заставляет сердце болезненно сжаться и застучать в темпе «аллегро», чем-то неимоверно теплым, будто горячий песок на летнем пляже, щекочущий нежную кожу между пальцами ног, будто ярко-оранжевый закат, что оседает на загорелых худых плечах и остается фотокарточкой где-то глубоко в радужке глаз. Безумно красиво.

Вин пытается выдавить из себя улыбку, но уголки сухих, будто бесцветных, губ лишь нервно дергаются. Но девочка не сдается и тыкает в его щеки, таким образом как бы говоря «давай, попробуй еще раз».

— Дети тебя любят, Вин, — учитель с умилением хмыкает, давая понять, что данная картина доставляет ему удовольствие, — я думаю, ты был бы замечательным братом.

И уходит, оставляя улыбающуюся обладательницу милых маленьких хвостиком с грустным, пытающимся выдавить из себя улыбку парнем. Вин натянуто улыбается в ответ, наконец поборов желание расплакаться лишь из-за того, что он просто-напросто устал; выбрал бы он те несчастные тридцать дней, если бы его жизнь была хотя бы похожа на симулятор нормальной?

— Ты похож на Тима! — вдруг говорит она, замечая чужой, поднявшийся на нее взгляд.

— Кто это?

Вин, скорее, спрашивает это больше на автомате, чем из чистого интереса. Он просто пришел попрощаться с местом, которое было его спасательным кругом каждый раз, когда находится в школе и родительском доме уже не представлялось возможным.

— Вот, — она указывает на парня, сидящего в самом дальнем углу площадки, — он тоже никогда не улыбается.

Вин поднимает голову и изучает незнакомца, который почему-то в ту же секунду решает ответить ему тем же. Подросток резко поднимает голову, будто физически ощущает на себе заинтересованный взгляд.

Этот парень, и правда, выглядит как-то совсем грустно. Возможно, он тот самый, кто понимает причину своего пребывания здесь. Многие дети, находившиеся здесь чуть ли не с первых дней своей жизни, действительно не осознавали, что существует другая жизнь — жизнь за пределами приюта, жизнь без воспитателей, жизнь с любящими родителями. Увы, жизнь, которую они никогда не увидят.

— Как давно он здесь? — Вин опускает голову, потому что больше не может выдержать чужой тяжелый, направленный на него взгляд.

— Он из другого приюта, нам так сказали воспитатели, — она молчит, а затем добавляет, — наверное, здесь он всего лишь неделю.

Теперь Вин понимает, почему не видел этого парня раньше; он появился как раз в тот момент, когда Вин просто-напросто не мог выйти из дома.

— Тим, ты будешь с нами?! — кричит парень примерно его же возраста, одновременно крутя в руках баскетбольный мяч; он смотрит на того самого незнакомца, сидящего в самом дальнем углу. 

Вин слегка приподнимает голову, наблюдая за чужой реакцией. Парень, имя которого оказывается Тим, нервно дергается, пытается, видимо, выдавить из себя отказ, но под прожигающим взглядом старшего неохотно встает со своей скамейки и подходит к собравшимся.

Он слегка сгорбленный, что говорит о том, что желание находиться в этой компании равно нулю, постепенно стремясь к отрицательному значению; его лицо выглядит напуганным, будто вся эта ситуация заставляет его чувствовать себя максимально некомфортно.

— Вин, не хочешь тоже с нами?! — Лу, с которым они знакомы около месяца, улыбается ему.

И Вин, решив, что игра — это не самый худший способ отвлечься от мыслей, что разъедают его подобно соляной кислоте, встает со своего места. Он ловко принимает кинутый в его сторону баскетбольный мяч и довольно хмыкает, давая понять, что он не намерен проигрывать. Наверное, потому что хоть раз в своей жизни он должен ощутить этот вкус — вкус победы.

— Выглядишь так, словно хочешь надрать кому-то задницу, — Лу слабо и по-дружески хмыкает. — Откуда такое желание, Вин?

— Нет такого желания, — Вин пожимает плечами, — ты что-то путаешь, Лу.

— Если бы, я этот взгляд не перепутаю ни с чем и никогда.

Лу лишь одним жестом приказывает разделенным на две команды парням разойтись по своим местам. Лу встает во главе той команды, за которую сейчас играет Вин. Вин максимально собран, потому что знает — баскетбол никогда не был тем, в чем он был бы действительно хорош.

Игра начинается по свистку.

***

Вин чувствует, как все его тело ноет от усталости и боли в перенапряженных, не привыкших к таким нагрузкам, мышцах. Он буквально спотыкается о собственные ноги и падает на стоящего рядом противника; они вдвоем безумно уставшие, тяжело дышащие и промокшие чуть ли не насквозь. Вин чувствует, как парень под ним пытается освободиться от груза чужого тела, но бросает свои тщетные попытки уже спустя десять секунд.

Вин слегка приподнимается, теперь в упор смотря на того самого странного парня, который совсем недавно сидел в самом дальнем углу площадки. В ответ он получает лишь злой, окрашенный чем-то горьким взгляд. На мгновение становится не по себе, а затем Вин, поборов желание собственного тела остаться лежать на месте, наконец приподнимается и освобождает до этого зажатого, словно в тисках, соперника.

— Ты в порядке? — отползая чуть дальше, спрашивает Вин; его щеки буквально горят, а голова взрывается из-за поднявшегося давления.

— Да

Это «да» такое робкое и тихое, что Вину приходится прокрутить сказанное в голове еще пару раз, чтобы осознать. Он лишь кивает головой в ответ, понимая, что этому парню явно не нужна компания.

— Эй, вы вставать собираетесь?! — Лу опять кричит; Вин удивляется лишь одному, как тот не срывает себе голос после каждой такой игры.

— Да, — как бы говоря от лица двоих, произносит Вин, — Я уже пойду, наверное. Мне еще надо разобраться с проектом по биологии.

— В чем проблема? Скинь часть на напарника, а свою часть сделаешь завтра, — Лу пожимает плечами, еще не понимая, что за пределами этого приюта, например, в школах не все так добры друг к другу.

— У меня нет напарника, Лу. Я пойду.

Вин пытается выдавить из себя хотя бы слабую улыбку, которая сказала бы «все нормально, я в порядке, правда», но ничего не получается. 

— Мы проводим тебя. Да, парни? — Лу смотрит на играющих, которые согласно кивают.

— Да нет, не нужно...

Вин боится привязаться еще сильнее, боится, что из-за чужой заботы и внимания он не сможет поставить точку на своих посещениях этого приюта, боится, что будет скучать настолько сильно, что не сможет найти в себе волю не появиться здесь до конца своих дней. До концах своих двадцати девяти дней.

— Да ладно... — Лу ведет плечами.

— Я же сказал, что не нужно! Что непонятного?! — его слова пропитаны агрессией и той самой грустью, что остается фоном по умолчанию.

Он срывается, потому что иногда так больно, когда тебя любят, когда о тебе заботятся; когда понимаешь, что это, наверное, не то, чего ты на самом деле заслужил. Хотя бы потому, что на твоем запястье двадцать девять дней и ни одного больше в запасе, потому что не нужно привязываться к людям и привязывать их к себе, когда ты сам выбрал себе такой приговор.

Вин решил, что в этой жизни не осталось ничего, что он мог бы назвать своей причиной жить; все то, что хоть как-то приносило ему радость, спустя пару часов размышлений все равно казалось недостаточным для такого звания. И даже эти люди, которые дарили ему свое тепло, даже этот учитель, который заботился в силу своих возможностей, все еще оставались лишь «зонтиком от дождя», но никак не «домом, в котором в грозу тебе сделают горячий какао».

— Хорошо... — Лу непонимающе смотрит в ответ, — как скажешь.

И Вин уходит, напоследок обняв ту самую милашку с двумя хвостиками, которая еще не понимает, что больше никогда не увидит своего старшего друга.

— Пока, Вин. Когда ты придешь в следующий раз?

И он садится перед ней на корточки, гладит по голове, ощущая, как под пальцами собираются густые черные волосы:

— Скоро.

Он лжет, потому что это нормально — лгать кому-то, чтобы он чувствовал себя лучше; ведь именно этим он и занимался все свои восемнадцать лет, теперь утопая в той самой лжи и иллюзиях, автором которых являлся он сам.

Когда он выходит за пределы приюта, то понимает — кто-то, буквально прожигая его спину, смотрит ему вслед. Он поворачивается, чтобы словить этот уже знакомый взгляд все еще потного, взъерошенного после игры парня по имени Тим. Он, правда, запомнит его.

— Пока, — и Вин непроизвольно грустно улыбается, видя, как Тим, не дрогнув, провожает его взглядом.

«Забавный и безумно грустный», — думает он, осознавая, что это описание подходит им двоим в равной степени.