Паутина

Маниакальную жажду власти Дункана Бергена при желании можно было бы оправдать классической детской травмой, имейся у господина Бергена холодная мать, деспотичный отец или комплекс неполноценности. Правда же заключалась в том, что Дункан Берген рос среди денег, ходил в лучшие частные школы и был окружен безусловным обожанием. Над ним никто не издевался, никто его не ломал. Он всего лишь был убежден в том, что мир существует исключительно в качестве площадки для удовлетворения его амбиций. Люди делились для него на две категории: полезные инструменты и досадные препятствия. Эмпатию он с ранних лет считал рудиментом. Позднее — и вовсе сбоем в генетическом коде, мешающим принимать эффективные бизнес-решения. Дункан Берген стал чудовищем не потому, что мир обошелся с ним жестоко, а потому, что ему это искренне нравилось.

Идею создания собственной империи, которая бы не просто приносила деньги, но и обеспечивала ему кресло мэра Джоувера, Берген начал воплощать в жизнь задолго до того, как на улицах появились первые жертвы «Грез наяву». Джона Романоффа он нашел семь лет назад, во время поглощения одной мешающей ему строительной компании. Владелец фирмы не шел на уступки и грозился слить в прессу компромат на фонды Бергена. Дункан уже планировал нанять обычных уличных громил, чтобы устроить «несчастный случай», когда в его поля зрения попал странный инцидент. Один из независимых аудиторов, который должен был свидетельствовать против Бергена, внезапно исчез. Следов борьбы в квартире, крови, других зацепок не было: человек испарился, не оставив после себя и следа.

Дункану Бергену потребовалось немало ресурсов и связей на черном рынке, чтобы выйти на исполнителя и организовать с ним встречу, которая в итоге состояласьв приватном зале дорогого сигарного клуба. Романофф пришел в безупречном костюме и заказал стакан теплой воды с лимоном.

— Вы работаете слишком чисто для обычного киллера, Джон, — сказал тогда Берген, изучая собеседника сквозь сизый дым. — Я ценю эстетику в делах. Но еще больше я ценю эффективность.

— Я не киллер, господин Берген. Я решаю логистические ошибки в уравнениях моих нанимателей, — холодно отозвался Романофф. — Считайте меня уборщиком, который устраняет сам факт человеческого существования.

В тот вечер Берген предложил Романоффу эксклюзивный контракт, неограниченный бюджет на оборудование и статус личного «чистильщика», оградив его от любой грязной уличной работы. Романофф стал фундаментом безопасности будущей империи.

Но для того, чтобы империя расширялась, нужны были не только те, кто убирает мусор. Нужны были исполнители и пешки. Одним из таковых стал Кристиан Ноэр. Его Дункан Берген приметил на закрытом симпозиуме по поведенческой психиатрии. Молодой амбициозный декан читал блестящий, но пугающе циничный доклад о манипулировании сознанием людей с пограничными расстройствами. Ноэр говорил о пациентах не как о людях, нуждающихся в помощи, а как о мягком податливом воске. На фуршете после выступления Берген подошел к Кристиану в качестве заинтересованного мецената.

— Ваш доклад был впечатляющим, господин Ноэр, — мягко произнес Берген, чокаясь своим бокалом с бокалом ученого. — Редко встретишь человека, чей интеллект не скован навязанной обществом моралью. Уверен, университетские этические комитеты сильно тормозят ваши исследования.

Кристиан усмехнулся, подтверждая догадку политика, а Дункан продолжил:

— Мой благотворительный фонд запускает закрытую экспериментальную программу на базе клиники «Сильвер Хиллс», — небрежно бросил он. — Щедрые гранты, полная конфиденциальность и карт-бланш в выборе методов терапии. Нам нужны такие смелые умы, как вы, Кристиан.

Ноэр заглотил наживку целиком.

Берген предоставил Кристиану доступ к состоятельным, но психологически нестабильным пациентам, и щедро финансировал его работу. Он позволил Ноэру заходить за красные флажки врачебной этики, наблюдая, как тот упивается властью над чужим разумом. А когда Кристиан окончательно увяз в своих экспериментах, Берген плавно начал направлять результаты его трудов в нужное себе русло. К тому моменту, когда Ноэр в полной мере осознал, что его «успешно запрограммированные» пациенты используются Бергеном для устранения конкурентов, переписывания активов и создания хаоса в городе, дороги назад не было. Впрочем, Кристиан туда и не стремился. Он продался даже не за деньги и не из страха шантажа. Он продался за возможность безнаказанно оставаться богом для чужих разумов.

Так замкнулся круг. Ноэр находил и обрабатывал психопатов вроде братьев Харрингтонов или Мэттью Крейна, Берген использовал созданный ими беспорядок для своих политических манипуляций и отмывания денег, а Романофф зачищал хвосты, если система давала сбой. Идеальный механизм, который работал бесперебойно. Когда же его шестеренки окончательно остановились, Джоуверу потребовалось время, чтобы осознать произошедшее. Утренние газетные заголовки еще долго кричали о коррупции невиданных масштабов, суды были завалены исками об отмене муниципальных тендеров, а в Бюро царил тот самый хаос, что всегда сопровождает успешное завершение громкого дела.

Вице-капитан Ян Оболенски сидел за своим рабочим столом, погребенный под горой папок, протоколов задержания и актов передачи вещественных доказательств. Его ребра все еще отзывались тупой болью при неосторожных движениях, но на лице играла умиротворенная улыбка. Дело «Паутины» было официально передано в прокуратуру, обложенное таким слоем улик, что даже самым дорогим адвокатам Бергена оставалось лишь бессильно развести руками.

— Вице-капитан, — Дилан Шайнер появился на пороге кабинета, держа в руках два огромных стакана с травяным чаем, который категорически отказывался называть чем-то кроме «помоев для детокса». — Луиза просила передать, что если вы немедленно не отправитесь домой к жене и Ричи, она лично позвонит Мэгги и скажет, что вы добровольно вызвались в ночное патрулирование.

Улыбка слетела с лица вице-капитана Оболенски. В его глазах мелькнул первобытный ужас человека, осведомленного о том, на что способна уставшая ждать мужа с работы женщина. Ян захлопнул папку, выхватил у Дилана один из стаканов и, даже не поморщившись от специфического вкуса целебных трав, проглотил половину обжигающего напитка залпом.

— Передай сержанту Грин, что это грязный, бесчеловечный шантаж. И что чай я выпил! — прохрипел Ян, поспешно сметая документы в ящик стола и хватаясь за пиджак. — Я ухожу прямо сейчас! А вы двое?

— Сержант Грин все прекрасно слышит, — в кабинет с победоносным видом заглянула Крошка Лу, потрясывая телефоном с открытым контактом «Мэгги Оболенски». Убедившись, что начальство действительно собирается домой, она сбросила вызов, подошла к Дилану и по-хозяйски забрала у него второй стакан. — А мы двое берем положенные нам выходные.

— Заслужили. Отдыхайте, ребята, — Ян обогнул стол, направляясь к выходу. — И еще, Дилан. Передай Пенделтону, что я разрешаю ему обзавестись в камере простынями с винтажными ромашками. Сегодня я добрый.

Пока одни наслаждались заслуженным отдыхом, для других наступило время смотреть в лицо собственным страхам.

Джеймс Линч стоял в ванной комнате гостевой квартиры над «Очагом», откуда пока не уехал. Изначально он планировал вернуться в свою холостяцкую берлогу сразу же, как только Берген окажется за решеткой. Капитан Линч собирал вещи, открывал приложение такси, но каждый раз, когда палец зависал над экраном смартфона, Итан появлялся с очередным ужином, небрежной шуткой или просто садился рядом, заполняя пустоту своим присутствием. И Джеймс снова откладывал отъезд. Капитан Линч малодушно, эгоистично цеплялся за теплый, пахнущий корицей и уютом купол чужой заботы. Джеймс ненавидел себя за эту привязанность, но еще больше он боялся вернуться в свою пустую квартиру, где останется один на один с собственными демонами.

Именно страх — липкий, парализующий, совершенно не подобающий офицеру полиции — заставлял его с такой силой вцепляться побелевшими пальцами в края раковины. Руки, свободные от тугих медицинских бинтов, покрытые тонкой розовой кожей, предательски дрожали, выдавая слабость, которую капитан Линч так отчаянно пытался скрыть. Но откладывать момент правды больше было нельзя. Линч судорожно сглотнул, медленно поднял руку и стер ладонью конденсат со стекла.

Сначала Джеймс сфокусировался на глазах — усталых, бесконечно вымотанных, окруженных сетью новых, преждевременных морщин, но все таких же упрямых и живых. Скользнул ниже.

И увидел шрамы.

Они не исчезли чудесным образом, не рассосались, как это бывает в глупых сказках со счастливым концом. Неровные полосы тянулись от линии челюсти вниз, пересекали шею и скрывались под вырезом свободной домашней футболки. Кожа на пораженных участках казалась совершенно чужой наощупь. Лицо капитана Линча, когда-то по праву привлекавшее внимание женщин холодной красотой, теперь было отмечено уродливой печатью огня.

Джеймс провел дрожащими пальцами по самому крупному рубцу на щеке. Он почти не почувствовал собственного прикосновения, зато в полной мере ощутил отвращение, стыд и гнев на самого себя за то, что позволил этому случиться.

«Чудовище, — с горечью подумал он, инстинктивно отшатываясь от зеркала и опираясь спиной о холодный кафель стены. — Испорченный кусок мяса».

Массивная дверь ванной комнаты тихонько приоткрылась. Джеймс вздрогнул и отвернулся, пряча изувеченную сторону лица в тень и набрасывая на плечи махровое полотенце, словно защитный щит.

— Не входи! — прохрипел он. — Я занят. Убирайся.

Верный себе Итан предсказуемо проигнорировал запрет. Ресторатор спокойно переступил порог, неся в руках стопку пахнущих лавандой полотенец и остановился на середине, увидев напряженную спину Джеймса. Взгляд Итана на мгновение скользнул по обнаженной шее и профилю капитана, освещенному лампами у зеркала.

Джеймс напрягся всем телом, сжав кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Он ждал. Ждал увидеть в глазах Итана испуг, отторжение, приторную жалость. Джеймс почти жаждал этого, чтобы получить окончательное подтверждение своим мрачным страхам, выгнать этого слишком идеального парня из своей жизни и закрыться в одинокой раковине навсегда. Но Итан лишь невозмутимо положил полотенца на деревянную полку, по-хозяйски поправил съехавший флакон с лосьоном после бритья и сделал несколько шагов, подходя вплотную.

— Доктор сказал, что эти участки нужно мазать дважды в день, чтобы кожа не сохла и не стягивалась, — буднично произнес он. — Крем на тумбочке в спальне. Принести сюда? Сам справишься с нанесением?

Медленно, преодолевая невыносимое внутреннее сопротивление, капитан Линч повернулся к Итану и отбросил полотенце на край ванны, полностью открывая изуродованное лицо.

— Ты видишь это? — спросил он жестко, с надрывом. — Посмотри внимательно. Не смей отворачиваться и оцени масштаб катастрофы.

Итан посмотрел. Прямо, открыто, внимательно изучая каждую линию.

— Вижу, — кивнул Итан, засовывая руки в карманы домашних штанов. — Шрамы. Заживают на удивление неплохо. Краснота окончательно спадет через месяц-другой, они станут бледнее и почти сольются с кожей. Если будут тебе досаждать, можно избавиться от них с помощью лазерной коррекции. Медицина творит чудеса.

— Я выгляжу как урод, — с ненавистью выплюнул Джеймс. — Как наспех собранный из обгоревших кусков монстр. Зачем тебе все это, Итан? Зачем ты продолжаешь возиться со мной? Я... Я сломан, понимаешь? Физически и морально. И я буду таким всегда. Оставь меня в покое. Твой долг волонтера исполнен, а я в тебе больше не нуждаюсь.

Итан тихо хмыкнул, а затем мягко, но поразительно уверенно взял лицо капитана Линча в свои ладони. Его длинные пальцы были сухими, теплыми и едва уловимо пахли корицей и свежей выпечкой. Он провел подушечкой большого пальца по самому краю рельефного рубца на скуле — нежно, трепетно, едва касаясь воспаленной кожи. Джеймс едва не задохнулся от возмущения, но не отстранился.

— Ты непроходимый идиот, — с неожиданной серьезностью сказал Итан. — Ты смотришь в зеркало и видишь уродство. А я смотрю на тебя и вижу историю. Мужчину, который побывал в аду, вытащил оттуда своих товарищей и вернулся с того света для того, чтобы надрать задницу дьяволу. Эти шрамы — твои медали. Доказательство того, что ты сильнее огня и предательства. Или ты думаешь, что я мог влюбиться в банальную гладкую кожу или красивое лицо с обложки журнала? Капитан Линч, я никогда не знал того Джеймса. Я видел его только на фотографиях. Моим Джеймсом с самого первого дня был упрямый, злой и сломанный человек, запертый в больничной палате. Тот, кто готов был вырвать капельницу зубами, лишь бы закончить свое дело. Я влюбился в тот невероятный свет, что сияет внутри тебя, и в ту сталь, которую не расплавил даже огонь. Что касается твоей новой внешней оболочки, то скажу, что она невероятно фактурна.

Он легко поцеловал неповрежденную щеку Джеймса, а затем сместился, оставляя такой же невесомый, принимающий поцелуй прямо на рубцующейся ткани шрама.

— И чтобы я больше никогда не слышал от тебя этой чуши про монстров. Для меня ты самый притягательный мужчина в этом городе. Даже со шрамами. Особенно с ними. Так что смирись с этим фактом.

Джеймс замер, воздух болезненным комом застрял в его легких. Броня, цинизм, все стены, что он возводил годами, изолируя себя от привязанностей: все рассыпалось в прах от простых слов и нежного прикосновения. Он почувствовал, как его охватывают благодарность и облегчение человека, которому наконец-то разрешили не быть сильным. Джеймс свои трясущиеся руки и крепко накрыл ладони Итана своими.

— Ты сумасшедший. Неизлечимо больной на голову.

— Я же говорил, это у нас семейное. А теперь прекращай драму, и пойдем мазаться кремом и ужинать. Я приготовил лазанью по секретному рецепту моей бабушки. И если ты заставишь ее остыть из-за своих экзистенциальных кризисов, это будет расценено как преступление против кулинарного искусства. Но перед тем, как мы отправимся спасать мой шедевр, — голос Итана стал тише, утратив шутливые нотки. Он чуть склонил голову, останавливаясь всего в дюйме от лица Джеймса, и предельно серьезно спросил. — Можно?

Джеймс, повидавший на своем веку немало и никогда не страдавший от недостатка внимания, в вопросах подобной обезоруживающей романтики оказался абсолютным профаном. Привыкший к жестким правилам и понятным схемам, сейчас он чувствовал себя так, словно у него выбили почву из-под ног. Ему хотелось одновременно отшатнуться из-за глухой внутренней паники и податься навстречу чужому теплу. В итоге капитан лишь судорожно выдохнул и прикрыл глаза, не сделав ни единого движения назад. Для Итана этого молчаливого, робкого доверия оказалось более чем достаточно.

Он подался вперед и накрыл губы Джеймса своими. Итан действовал медленно, почти целомудренно. Джеймс поначалу замер, его плечи напряглись, но чужое тепло, проникающее под самую кожу, заставило его сдаться.Сжимавшие запястья Итана пальцы капитана Линча, неуверенно скользнули выше и крепко скомкали ткань футболки Итана. Неумело, с бьющимся где-то в горле сердцем Джеймс ответил на поцелуй, позволяя себе просто быть ведомым.

Отстранившись через долгую минуту, Итан оставил еще один невесомый поцелуй в уголке губ тяжело дышащего Джеймса и улыбнулся.

— А теперь точно мазаться кремом.

Итан мягко, но настойчиво потянул Джеймса за руку в сторону двери. Капитан Линч послушно шагнул следом, позволяя себя увести. Его мозг, привыкший анализировать сложные криминальные схемы, временно ушел в режим фатальной ошибки, отказавшись обрабатывать любую информацию сложнее того факта, что чужие пальцы все еще надежно держат его ладонь.

Когда они вышли из ванной, Джоувер уже укутывала ночная тьма, чтобы вскоре смениться морозным утром, которое принесло с собой кристально чистый, яркий свет. Он беспрепятственно лился сквозь панорамные окна, заливая просторную квартиру в тихом районе неподалеку от центра города.

За стенами ванной комнаты, где в этот вечер рождалось нечто новое, хрупкое и волнительное, Джоувер укутала ночная тьма. Ей на смену вскоре пришел утренний мороз, принесший с собой кристально чистый, яркий свет. Этот свет беспрепятственно лился сквозь панорамные окна, заливая просторную квартиру в тихом районе неподалеку от центра города.

Адриан сдержал свое слово: цепляться за старое жилье с его тяжелой аурой и простреленными стенами он не стал, резонно рассудив, что новый этап жизни требует чистого листа. Свой по-настоящему общий дом они с Марком выбирали вместе, долго и придирчиво, споря из-за цвета паркета и планировки кухни. Финансовые вложения в недвижимость были разделены строго пополам, и этот сухой юридический факт стал для них обоих логичным, но невероятно важным шагом — и они обрели пространство, которое теперь делили на троих. С учетом одного пушистого создания, стремительно захватывающего все доступные горизонтальные поверхности.

Именно здесь они встретили официально провозглашенный капитаном Аддамсом День Снятия Гипса — знаменательную дату, которую Марк заранее обвел в настенном календаре жирным красным маркером. Настроение капитана Аддамса в честь праздника было настолько отменным, что он, героически маневрируя на костылях, приготовил идеальный омлет и сварил кофе, которые теперь с аппетитом уничтожал. Бросая при этом полные предвкушения взгляды то на часы, то на свой порядком надоевший гипс, словно мысленно уже распиливал его на куски. Адриан неторопливо завтракал вместе с ним. Одной рукой консультант Мерфи просматривал почту на телефоне, а второй с переменным успехом пытался отвоевать край тканевой салфетки у Локи, решившего, что это его законная добыча.

— Мама прислала новые фотографии, — вдруг сказал Адриан, окончательно сдавшись и уступив салфетку коту, после чего развернул экран к Марку. — Пишет, что тропическое солнце и балийский массаж творят настоящие чудеса.

На ярком цифровом снимке госпожа Мерфи, облаченная в летящее шелковое парео, безмятежно улыбалась на фоне бескрайнего бирюзового океана. Ее правое плечо все еще скрывала аккуратная медицинская повязка, но в остальном Эвелина выглядела так, словно вооруженное нападение на ее особняк было не более чем досадным недоразумением.

— Также мама сообщает, что процесс восстановления чакр проходит успешно. И настоятельно рекомендует нам обоим последовать ее примеру, как только ты окончательно избавишься от своей «архитектурной лепнины».

— Твоя мать сделана из оружейного титана. Передай ей, что я безоговорочно согласен на любые тропические курорты, как только мне официально разрешат ходить без подпорок. А для этого нам пора выдвигаться.

Поездка в травматологическую клинику растянулась на добрую половину дня. Прохождение контрольного рентгена и томительное ожидание финального вердикта хирурга испытывали и без того не идеальное терпение Марка на прочность. Адриан, стараясь его отвлечь, виртуозно развлекал капитана чтением абсурдных новостей светской хроники и язвительными шутками про медицинскую бюрократию, но Марк все равно был напряжен как струна.

Наконец воистину историческое событие свершилось. Противный звук медицинской пилы, облако белой гипсовой пыли — и ненавистный Марком панцирь с глухим стуком упал на больничный пол. К ужасу капитана Аддамса, освобожденная нога выглядела бледной, похудевшей и откровенно слабой. Но это было неважно — ведь это была его нога. Живая, чувствительная и свободная.

— Опираться на трость еще две недели, носить фиксирующий бандаж и никаких забегов на длинные дистанции за преступниками, — строго напутствовал хирург. — Нагрузку увеличивать постепенно, прислушиваясь к суставу. Курс физиотерапии строго обязателен. Если снова сломаете — собирать буду уже на титановые штифты.

Когда они наконец вернулись домой, Марк, едва переступив порог квартиры, первым делом с мстительным наслаждением отшвырнул алюминиевые костыли в дальний угол прихожей. Глубоко вдохнул, а затем сделал свой самостоятельный, пусть и немного неуверенный шаг на двух ногах. Он заметно прихрамывал, колено предательски подгибалось от слабости, но Марк стоял сам.

— Не увлекайся, герой, — предупредил Адриан, запирая входную дверь и проходя в гостиную с пакетом из аптеки. — Иначе буду жаловаться врачу.

— К черту, — Марк в два хромающих шага подошел к консультанту и обхватил Адриана за талию, властно притягивая к себе. Он просто наслаждался этой забытой, опьяняющей возможностью — стоять ровно, чувствовать тепло чужого тела, прижимаясь к нему всем корпусом, и не балансировать при этом на одной ноге. — Я просто хочу твердо стоять на своих двоих, когда целую тебя. Прямо сейчас мне этого абсолютно достаточно для счастья.

Он прижался губами к губам Адриана, вовлекая его в долгий, глубокий и тягучий поцелуй, в котором смешались и радость возвращенной свободы, и вся накопившаяся за эти тяжелые недели нежность. Адриан ответил с готовностью, обнимая Марка за шею и позволяя себе полностью раствориться в этом моменте. Лишь когда дыхание у обоих заметно сбилось, Адриан мягко, нехотя разорвал поцелуй. Он не стал отстраняться, а лишь невесомо скользнул губами по колючей щеке капитана и уютно устроил подбородок на его плече, зарывшись носом в теплую кожу на шее Марка.

Адриан тяжело, задумчиво вздохнул, и Марк почувствовал, как напряглась спина консультанта под его руками.

— Марк, нам нужно поговорить.

Наслаждение моментом испарилось, уступив место тревоге. Руки Марка на талии Адриана сжались крепче, словно он боялся, что консультант сейчас исчезнет.

— О чем?

— Вчера я подписал бумаги об увольнении из Агентства. Моя работа у них официально закончена. Я больше не их сотрудник.

Марк шумно выдохнул, но камень с души падать не спешил.

— Вернешься к диссертации? Но ведь твой договор с нашим Бюро тоже истек? Будешь обходиться сухой теорией?

— Пока нет, — Адриан помотал головой. — Нового руководителя мне все еще не утвердили. Но кое в чем ты прав. Чтобы писать о криминальной психологии, мне нужна практика.

Адриан провел ладонями по груди Марка, словно считывая биение его сердца.

— Мне понравилось то, что мы делали в Отделе. Расследование, аналитика, возможность влезать в головы преступников. Это ни с чем не сравнимое чувство. Поэтому я хочу заключить с Бюро новый контракт, остаться в твоем Отделе на должности штатного консультанта и работать вместе с тобой.

Марк смотрел на него со сложной смесью абсолютного удивления, профессиональной гордости и нескрываемого, искреннего восторга.

— Ты серьезно? Ты действительно хочешь добровольно возиться с трупами, отчетами, суточными дежурствами? Терпеть мой скверный характер и срываться на ночные вызовы под проливным дождем?

— Твой невыносимый характер — бонус, к которому я успел привыкнуть, — усмехнулся Адриан. — А еще я боюсь. Что оставив тебя без присмотра, получу партнера, состоящего исключительно из металлических пластин. Ты же без меня пропадешь.

— Бесспорно пропаду, — согласился капитан Аддамс и рассмеялся. — Что ж. Тогда добро пожаловать в команду, господин Мерфи?

Адриан зарылся пальцами в волосы Марка, привлекая его к себе, и сам поцеловал его. Жадно, глубоко и бескомпромиссно. Марк с готовностью ответил, обнимая его за талию и наслаждаясь тем, что этот потрясающий, невыносимый человек теперь принадлежит ему везде — и дома, и на работе. А где-то внизу Локи одобрительно замурлыкал и потерся мордой о брошенный в прихожей костыль, который его хозяевам больше был не нужен.