divine
фэнцины
кроссдрессинг (му цин женушка🙌🏻я очень его люблю)
***
На кухне тесно, но от того, что на его коленях пристроился кое-кто — еще теснее, не на кухне, нет. В штанах. Ему абсолютно не стыдно за это, потому что не желать Му Цина? Какой придурок посмотрит на это воплощение Афродиты (или Апполона, Фэн Синь не решил) и не скажет: “Пиздец, я хочу его”. Очевидно, дохуя слепой идиот. Поэтому Фэн Синю не стыдно, не-а. Он даже не старается это скрыть, но Му Цину кажется все равно на его мучения и… Это Фэн Синь понимает, очень понимает, да.
Он вообще-то в последнее время дохуя понятливым стал, ага. Смотрит на задницу, которую Му Цин у него на коленях уютно так устроил и понимает — пиздец. Глобальный пиздец всей его выдержке, самоконтролю и чему-то там еще, что он тренировал с детства, потому что сейчас ему это абсолютно ничем не помогает и думает он не головой, а другим причинным местом. Твердым таким, аж до боли. Сжимает руки, не на заднице, к его сожалению, а на собственных бедрах, комкая штаны, в которые твердость упирается и уже, кажется, готовится их порвать. Но он понимает, ага.
Му Цину сейчас, вроде как, на все плевать, он копается в своем бьюти-блоге и раздумывает над тем кто мог бы побыть его моделью. Фэн Синь думает (в этот раз не членом), что Му Цин и сам бы на роль модели подошёл лучше некуда. Ему стрелки очень шли. И Помада. Алая… По губам бы ее размазать, как тогда. Фэн Синь как вспоминает, что вытворил Му Цин, так у него тормоза срывает, но сейчас смотрит на выгнутую спину и… Не-а, он отсюда не встанет, пока Му Цин не скажет, что все, пойдем, мы опаздываем в театр. Фэн Синь вроде как и приличный, но член в брюках все равно неприятно ноет и ему не хочется сидеть со стояком весь спектакль. Му Цин его за это отлупит потом, но зато поцелует, страстно так, нежно. След от помады на его губах оставит розовый и уведет. В темноту переулков, парков, прижмет к стене и еще поцелует, Фэн Синь ему на плечи свой пиджак накинет, потому что они у него голые, а Фэн Синь не хочет, чтобы другие пялились на их алебастровую кожу и милую угловатость. А еще он не хочет чтобы Му Цин мерз, потому что вечером будет холодно, а он с собой ничего теплого не взял. А Фэн Синю и без того жарко, да так, что сейчас сгорит. От взгляда его теплого, но острого, родного такого, от рук, которые по груди привычно скользят, и губ, которые следы оставляют розовые.
Сейчас он ведет по бедру мраморному, задирая платье. Черное такое, на Му Цине оно очень уж хорошо смотрится, оголяет красиво икры, жаль только, что длинное невозможно, поэтому руками не получится в трусы залезть, да и не задирается оно так, как задралось бы короткое. Это только складками по бедру собирается и все, а Фэн Синю ну очень хочется посмотреть на голую кожу. Он в ласковом поцелуе прижимается к коже между острыми лопатками, тоже голой, потому, что на спине вырез… Красивый. Такой как надо. Волосы у Му Цина собраны в высокий хвост и тот так знакомо хлещет его по щеке, что Фэн Синь уже даже не злится, наматывает прядь на палец и тоже целует, вдыхает аромат цветочный и перебирает, стараясь не запутать.
— Мм, убери руки, — не очень-то заинтересованно бурчит Му Цин и ерзает на его коленях, сильнее нагибаясь вперед и нятягивая ткань платья на своих ягодицах. Фэн Синь определенно скоро перестанет обращать внимание на билеты в театр. Му Цин себе так редко позволяет в платьях ходить, а он такой в них божественно красивый, утонченный и похуй, что грудь у него плоская, это даже хорошо. Он весь такой ровный и стройный и Фэн Синь смотрит на то, как он поправляет съехавшую с плеча бретельку, как тянется вверх и руки вытягивает, будто кот, который на солнце греется. Он такой волшебный и Фэн Синю начинает казаться, что в голове у него кроме мыслей о Му Цине не осталось ничего. Так на самом деле и есть, потому что Му Цин в каждом хорошем воспоминании, с тех пор, как Фэн Синь начал осознавать себя.
— Не могу, — шепчет он и прижимается лбом к спине, целует-целует-целует. Каждую родинку, каждый маленький шрамик, прижимается теплыми губами к позвонкам, чувствует, как Му Цин под ним содрогается, но отстраниться больше не просит, выгибает спину, чтобы сильнее прижаться, пощекотать волосами щеки и шею. Фэн Синь ему поклоняться готов, словно небожителю, потому что Му Цин и есть. Он рвано выдыхает в спину и обхватывает руками талию, прижимая к себе.
— Фэн Синь, — В голосе нету и капли упрека, только нежность и снисходительность, такая, что стыдно становится и без упреков.
— Я люблю тебя, Му Цин.