Глава семнадцатая
Тишина в просторной гостиной квартиры Хёнджина была густой, непроглядной, как смола. Все собрались здесь — Бан Чан, Минхо, Чанбин, Джисон, Сынмин и Феликс, тесным, нервным кругом. В центре, словно на эшафоте, сидел Хёнджин. Он не смотрел ни на кого. Его взгляд был прикован к чашке холодного чая на столе перед ним. Он только что закончил говорить. Говорил долго, монотонно, выкладывая факты, как чёрные, отполированные камни: инопланетяне, клонирование, зависший перенос, мост из игры Феликса, заговор Пака, убийство, его собственная неуязвимость. Всю правду. Без прикрас. Без надежды.
Когда он замолчал, тишина не исчезла. Она сгустилась, стала физически ощутимой. Казалось, даже дыхание каждого в комнате замерло, чтобы не нарушить этот хрупкий, ужасный покой после откровения.
Первым среагировал Джисон. Не словом, а действием. Он медленно поднялся с кресла, прошёл к бару, налил себе полный стакан чего-то крепкого, выпил залпом. Поставил стакан со стуком. Его лицо было пепельным.
— Инопланетяне, — произнёс он голосом, лишённым всяких интонаций. — Блядь. Инопланетяне. Я думал, мой сценарий про русалку был безумным. Это… это просто детский утренник. — Он засмеялся, но смех вышел сухим, надломленным, и тут же оборвался. Он посмотрел на Хёнджина, и в его глазах было не отвращение, а нечто вроде благоговейного ужаса. — Ты… ты продукт высшего разума. И я с тобой пил пиво. И спорил о музыке.
— Я не продукт, — тихо сказал Хёнджин, не поднимая головы. — Я ошибка. Глюк. Незапланированный побочный эффект.
— Ошибка, которая плачет, — прошептал Сынмин. Он сидел, сцепив пальцы, его логичный мир рухнул окончательно. Вся его рациональность, все его попытки найти научное объяснение — всё разбилось о слово «инопланетяне». — Ошибка, которая любит. Которая мстит. Которая чувствует вину. — Он поднял глаза на Хёнджина. — Это делает тебя более человеком, чем большинство из нас, Хёнджин. Даже если твоё происхождение… иное.
— Человек не бессмертен, — отрезал Чанбин. Он стоял у стены, его массивные плечи были напряжены. — Человека можно убить. Ты — нет. Ты только что застрелил человека, и это тебя не сломало. Как с этим жить?
— Я не знаю, — честно ответил Хёнджин. Его голос был пустым. — Я не знаю, как жить с тем, что я сделал. И с тем, что я такое. И с тем, что мои… родители… — он запнулся, слово далось ему с трудом, — …они умерли из-за меня. Из-за того, что я появился. Отец — потому что хотел вернуть сына любой ценой и связался с дьяволом. Мать — потому что не выдержала его потери. И настоящий Хёнджин… он умер три года назад, потому что был честным. А я… я просто кукла, которая заняла его место. И из-за этой куклы погибли ещё два человека.
Он наконец поднял голову. На его идеально симметричном лице не было слёз. Но по нему текло что-то другое — тихое, беспомощное страдание, которое было страшнее любой истерики.
— Мне так жаль, — выдохнул он, и в этих словах была вся вселенская тяжесть его вины. — Мне жаль, что я не тот сын, которого они хотели. Мне жаль, что я не смог их защитить. Мне жаль, что я даже не могу по-настоящему оплакать их, потому что мои слёзы… они тоже ненастоящие? Я не знаю. Я ничего не знаю. Я просто хочу… хочу, чтобы они были живы. Чтобы у меня была возможность быть для них… просто сыном. Любым. Настоящим или нет. Но уже поздно.
Он говорил, и его слова, лишённые пафоса, били прямо в сердце. Это была не драма. Это была простая, невыносимая констатация утраты и собственной чужеродности.
Феликс, сидевший рядом, сжал его руку так сильно, что его собственные пальцы побелели. Он не плакал. Он просто держал его, как единственную твердыню в этом рушащемся мире.
— Ты не виноват, — тихо сказал Минхо. Все обернулись к нему. Он сидел, сгорбившись, его взгляд был прикован к полу. — Ты не просил, чтобы тебя создали. Не просил, чтобы этот ублюдок Пак убивал людей. Ты просто пытался выжить. И защитить своих. Как любой из нас. Разница только в том, что у тебя для этого были… другие ресурсы.
В его грубоватых словах прозвучало то самое простое принятие, которое было важнее всех философских рассуждений. Для Минхо мир делился на своих и чужих. И Хёнджин, со всем своим безумием, был своим.
— Но что теперь? — спросил Бан Чан. Его отеческое лицо было измождённым. Он смотрел на Хёнджина с такой глубокой жалостью и заботой, что тому стало ещё больнее. — Пак мёртв. Мы… мы скрыли это. Пока. Но рано или поздно его исчезновение заметят. Начнутся вопросы. А ты… ты теперь знаешь, что ты не просто странный парень. Ты знаешь, что ты… другое. Как это изменит тебя?
— Я не знаю, — повторил Хёнджин. Он чувствовал, как холодное знание о своей природе прорастает внутри него, как ледяной кристалл. Оно меняло всё. Его восприятие себя, мира, даже Феликса. Он был вещью. Очень сложной, очень похожей на человека, но вещью. Созданной. Бессмертной. — Но я знаю одно. Я больше не буду прятаться. Я не буду притворяться человеком, которым я не являюсь. Я буду тем, кто я есть. Каким бы уродливым это ни было.
— Это не уродливо, — резко сказал Феликс. Его голос дрожал. — Это ты. И мне всё равно, откуда ты взялся. Из игры, из пробирки инопланетян, из чёрной дыры. Ты здесь. Ты чувствуешь. Ты страдаешь. Ты любишь. Для меня это достаточно реально.
Хёнджин посмотрел на него, и в его глазах впервые за весь вечер появилось что-то живое — мучительная, безграничная благодарность. Но и страх. Страх, что эта любовь, такая хрупкая и человеческая, не переживёт столкновения с его истинной, монструозной природой.
— А что с… «ними»? — осторожно спросил Сынмин. — С теми, кто тебя создал. Они могут вернуться?
— Пак сказал, что они потеряли интерес, — ответил Хёнджин. — Я для них — неудачный эксперимент. Сбой. Они ушли. Но… кто знает? — Он пожал плечами. Жест был странно механическим. — Мир оказался гораздо больше и страшнее, чем мы думали. В нём есть место и для инопланетян, и для цифровых призраков, и для… для таких, как я.
Он встал. Его движения были плавными, слишком идеальными. Он подошёл к окну, к тому самому, из которого когда-то смотрел на город, будучи просто запуганным новичком в человеческом мире. Теперь он смотрел на него как на потенциальное поле битвы, как на декорацию к чужой игре, в которую он был втянут.
«Правда не делает нас свободными. Она лишь меняет размер нашей клетки и материал её прутьев», — подумал он, глядя на море огней.
— Я останусь главой «Интевона», — заявил он, не оборачиваясь. — Не как Ли Хёнджин. А как я. Я буду использовать эту власть. Чтобы защитить вас. Чтобы найти следы тех, кто это начал. Чтобы… искупить. Чем смогу. Деньгами. Влиянием. Даже если это лицемерие — искупать грехи, которые я не совершал, деньгами, которые мне не принадлежат.
Он повернулся к ним. Его лицо в свете из окна было похоже на маску трагического героя из древней пьесы.
— Вы можете уйти. Сейчас. И я пойму. То, что рядом со мной, — опасно. Я — ходячая аномалия, магнит для беды. Я не буду вас винить.
Он ждал. Ждал, что они встанут и уйдут. Что здравый смысл победит чувство долга и привязанности.
Первым поднялся Бан Чан. Но не чтобы уйти. Он подошёл к Хёнджину и положил тяжёлую, тёплую руку ему на плечо.
— Мальчик мой, — сказал он тихо, и в его голосе звучала непоколебимая твёрдость. — Ты уже часть стаи. И стая не бросает своих. Даже если их создали пришельцы.
Затем встал Минхо.
—Да, пошёл ты со своей драмой. Кто-то должен следить, чтобы ты опять не полез на крышу или не начал стрелять в не тех людей. — В его ворчании сквозила та же преданность.
Чанбин просто кивнул, его взгляд говорил: «Попробуй от меня избавиться».
Джисон выдохнул, потер лицо.
—Чёрт. У меня теперь есть материал на двадцать бестселлеров и пожизненная терапия. Но блин… как же это эпично. Ладно. Я в деле. Но с условием — если встретим инопланетян, я беру интервью первым.
Сынмин улыбнулся своей тихой улыбкой.
—Мой рациональный мир умер. Да здравствует новый, безумный. Я с вами.
И наконец Феликс. Он не встал. Он просто смотрел на Хёнджина, и в его глазах было всё: боль, страх, ужас перед неизвестностью, но и та самая, солнечная, упрямая любовь, которая когда-то вытянула его из небытия.
— Я никуда не ухожу, — просто сказал он. — Ты мой. Созданный мной, богами, чёртом — неважно. Ты мой. И я буду рядом. Пока не кончатся все игры, все миры и все реальности.
Хёнджин смотрел на них — на этих несовершенных, шумных, безумно храбрых людей, которые приняли его. Не человека. Его. Со всей его тьмой, его тайной, его бессмертной, неуклюжей душой.
Он не заплакал. Но что-то внутри него, тот самый ледяной кристалл знания, дал трещину. И сквозь неё пробился слабый, тёплый свет. Он не был один. И в этом была его новая, страшная и прекрасная правда. Правда о том, что даже создание, рождённое из лжи и технологии, может быть любимым. И что эта любовь, возможно, единственная сила во вселенной, способная сделать бессмертное существование — жизнью.