Глава седьмая
Пока в роскошных апартаментах Ли Джонхвана затевался опасный спектакль, в обычном захудалом кафе с потрескавшейся плиткой на стенах шла своя, не менее напряженная жизнь. Чанбин и Минхо сидели в углу, перед ними дымились миски с кимчи-ччиге и стаканы с ледяным пивом. Запах острой тушенки, чеснока и пива смешивался в густую, грубую атмосферу мужского разговора.
Чанбин ел быстро, жадно, как будто пытался заесть внутреннее беспокойство. Минхо лишь ковырял палочками в своей порции, его взгляд был прикован к каплям конденсата на стакане.
— Опять этот проклятый проект горит, — проворчал Чанбин, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Клиент хочет, чтобы бит «взрывал мозг», но сам не знает, какой у него мозг. Говорит: «Сделайте как у того американского рэпера, но чтобы было по-корейски и свежо». Идиот.
— Мир состоит из идиотов, — буркнул Минхо, не поднимая глаз. — Это базовый закон. Новость не новость.
— А ты слышал последнее? — Чанбин понизил голос, хотя в кафе кроме них была только сонная официантка у кассы. — Про этого… Хёнджина. Пошли слухи. Бан Чану звонил какой-то знакомый из бизнес-среды. Говорит, его видели в «Клубе лотоса» с самим Ли Джонхваном. Тот, что сына потерял.
Минхо медленно поднял голову. В его глазах вспыхнул холодный, острый огонь.
— Ли Джонхван? Корпорация «Интевон»? — Он отложил палочки. — И что? Красивый мальчик привлек внимание старого ворона? Не удивительно. Такая игрушка ему по вкусу.
— Не похоже на игрушку, — покачал головой Чанбин. — Говорят, старик смотрел на него не как на шута. А как… Ну, как на родного. Шептались, что это его пропавший сын вернулся.
Минхо резко фыркнул, но в его фырканье слышалось не только презрение, а тревога.
— Совпадение. Или афера. Или то и другое. Но это пахнет большой бедой. Феликс в этом замешан?
— Не знаю. Он отмалчивается. Стал ещё более замкнутым, — Чанбин хмуро отпил пива. — Я его вчера застал в студии в три ночи. Он что-то лихорадочно искал в интернете, а когда я вошёл, закрыл все вкладки. Испуганный был. Не по себе.
— Потому что он в дерьме, — тихо, но с силой сказал Минхо. — И тащит в это дерьмо нас всех своим молчанием. Этот Хёнджин… Я же говорил. Он как магнит для проблем. Сначала непонятно откуда взялся, теперь его слизывают сливки общества. Так не бывает.
Они замолчали. Шум улицы за грязным окном казался далеким и неважным. Важна была тишина между ними, полная невысказанных догадок и страха за друга.
— Что будем делать? — спросил Чанбин.
—Ждать, — ответил Минхо, и его губы искривились в безрадостной усмешке. — Пробьёт его дно, он закричит. Или утонет. Тогда и будем решать — вытаскивать или нет.
---
Тем временем в своей крошечной комнате, заваленной книгами и бумагами, Хан Джисон писал. Не сценарий, а стихи. Это была его тайная отдушина, способ справиться с тревогой, которая грызла его изнутри под маской шутника. Он сидел на подоконнике, прижав колени к груди, и в блокнот, испещренный каракулями, ложились строчки, рожденные из образа, который преследовал его после встречи с Хёнджином.
Русалка в неоновом море
Ты вышла не из пены, а из статики экрана,
Где пиксели,как чешуя, сплетались в бледный бок.
Твои глаза— два диска, что мерцают неустанно,
И в них живёт не море,а холодный синий ток.
Ты пела не для моряков, а для глухих проводов,
Что опутали бухту из бетона и стекла.
Твой голос— паразитный сигнал средь модемов,
Колючий звон,что душу, а не сердце, обнажал.
Ты в сети запуталась, не в рыбацких, а в кабельных,
И тянет тебя не на дно,а в серверную, во тьму.
Где вместо жемчуга— кэш, в котором, цифровых, белых,
Твои обрывки памяти стирают по копейку.
О, дитя кремния и одинокой тоски!
Тебя прибило не к скале,а к подъезду чужому.
Ты ищешь не принца,а глюк в строчках кода, строки,
Что дали форму,но забыли вдохнуть в неё… кого?
Он отложил ручку, уставившись в ночь за окном. Образ был слишком точен, слишком похож. Он писал о русалке, а думал о человеке, который был как будто собран из чужих желаний и выброшен на берег реальности.
---
Решение далось нелегко. Неделя, данная Ли Джонхваном, истекла, и Феликс с Хёнджином сидели в том же самом кафе, где когда-то говорили о сложности мира. Теперь сложность приобрела конкретные, угрожающие очертания.
— Он уничтожит тебя, — повторял Феликс, его пальцы нервно барабанили по столу. — Он найдет несоответствия. Он стряхнёт пыль с твоей биографии, и под ней окажется… пустота.
— Он уже нашел пустоту, — спокойно ответил Хёнджин. Он выглядел уставшим, но собранным. За неделю в его манере говорить появилась новая, странная уверенность. — Он предлагает её заполнить. Готовым содержанием. Сыном. Это… логично. Это шанс.
— Шанс на что?! На жизнь в золотой клетке? На ложь умирающей женщине? — голос Феликса дрогнул.
— На существование, Феликс! — Хёнджин впервые повысил голос, и несколько человек за соседними столиками обернулись. Он понизил тон, но в нём звучала сталь. — Моё существование висит на волоске. У меня нет прошлого, чтобы опереться на него. Нет корней. Я — растение без почвы. Он даёт мне почву. Да, отравленную. Да, фальшивую. Но я смогу пустить в неё корни. Вырасти. Стать… более реальным. А когда срок истечёт… у меня уже будет что-то за спиной. Не просто набор документов, а история. Пусть и чужая.
Феликс смотрел на него, и вдруг с болезненной ясностью осознал: Хёнджин взрослеет. Не по дням, а по часам. Его цифровой разум обрабатывал реальность, делал расчёты, принимал решения. Стратегические. Бесчеловечные в своей рациональности. И в то же время — отчаянно человеческие в своём стремлении выжить.
— А я? — тихо спросил Феликс. — Что я в этой твоей новой истории?
Хёнджин взглянул на него, и его стальная уверенность вдруг дала трещину. В глазах появилась та самая, знакомая Феликсу, уязвимость.
— Ты — моё единственное настоящее, — сказал он так просто, что у Феликса перехватило дыхание. — Ты — причина. И я хочу, чтобы ты стал… частью процесса. Не знаю какой. Но я не хочу терять эту связь. Даже если мне придётся играть другого.
Они договорились. Хёнджин позвонил Ли Джонхвану и произнёс согласие. В голосе старика не прозвучало триумфа, только холодное удовлетворение и немедленная деловитость. Механизмы были запущены.
Хёнджина переселили в пентхаус в самом престижном районе. Вид с панорамных окон открывался на весь Сеул, как с высоты птичьего полёта в стратегической игре. Всё здесь было дорогим, бесшумным, безупречным и абсолютно бездушным. Гладкие поверхности, холодный мрамор, искусственный камин, дающий только имитацию тепла. Его гардероб пополнили костюмами от кутюр, которые сидели на нём слишком идеально, как на манекене.
Первая встреча с «матерью» стала для него самым тяжёлым испытанием. Женщина по имени Чо Ынджу была хрупкой, полупрозрачной, как фарфоровая куколка, которую вот-вот уронят. Её глаза, огромные и блестящие от лекарств, впились в него, когда он вошёл в её будуар, пахнущий лавандой и болезнью.
— Хёнджин-а? — её голосок был тонким, как паутинка. Она протянула к нему дрожащую руку.
Он подошёл, сел на край кровати, позволил ей коснуться своего лица. Её пальцы, холодные и костлявые, скользнули по его щеке, по линии бровей.
— Это ты… Это правда ты, — прошептала она, и слёзы, молча, покатились по её впалым щекам. — Они говорили, тебя нет. Но я знала. Я чувствовала.
Хёнджин смотрел в её глаза, полные безумной, болезненной любви, и внутри него всё сжималось в тугой, болезненный комок. Он должен был лгать. Играть. Он наклонился, прижался щекой к её ладони, закрыл глаза.
— Я здесь, эомма, — выдохнул он слова, которые никогда не предназначались для неё. И почувствовал, как что-то в нём надрывается. Это была не просто ложь. Это было святотатство. Но это также была… милость. Он давал ей умереть в мире. Эта мысль была единственным, что позволяло ему выносить её прикосновения.
После того визита он вернулся в свой бездушный пентхаус, заперся в ванной и стоял под ледяным душем, пока тело не онемело, пытаясь смыть с себя чувство грязного, отвратительного обмана. И единственным светлым пятном, якорем в этом шторме фальши, был Феликс.
Они виделись реже, но их встречи стали другим. Теперь это были не уроки выживания, а побег. Феликс приходил в этот холодный музей, принося с собой запах настоящего кофе, крошки от печенья, музыку с винила, который они ставили на проигрывателе за полмиллиона вон. Они говорили обо всём и ни о чём. И Хёнджин ловил себя на том, что ждёт этих встреч. Что его мысли всё чаще возвращаются к Феликсу, когда того нет рядом.
Он начал дарить подарки. Сначала осторожно: редкий винил, который Феликс упоминал в разговоре. Потом смелее: дорогой графический планшет новой модели. Потом абсурдно: он заказал скульптуру, изображавшую их двоих в стилизованном, почти мультяшном виде, сидящих на виртуальном облаке из полированного акрила.
— Это слишком, — говорил Феликс, отказываясь, но в его глазах читалась неловкая, смущённая радость.
— Для меня ничего не слишком, — отвечал Хёнджин, и это была правда. Деньги не имели для него значения. Имело значение только выражение на лице Феликса. Тепло, которое расходилось по его собственному, ненастоящему телу, когда Феликс улыбался.
Он не знал, как назвать это чувство. В его базе данных были определения: привязанность, симпатия, влюблённость. Но слова были пусты. Ощущение же было полным, всепоглощающим. Это был страх потерять единственный источник подлинности в его искусственной жизни. Это было желание быть ближе, прикоснуться, задержать взгляд дольше, чем положено. Это была боль, когда Феликс уходил, и тихая эйфория, когда он звонил.
Однажды их навестил Сынмин. Не как журналист, а как… наблюдатель. Они сидели на террасе пентхауса, пили чай, смотря на город.
— Вы очень изменились, — заметил Сынмин, его спокойный взгляд изучал Хёнджина. — Стали более… гладким. Как будто отполировали острые углы.
— Я учусь, — сказал Хёнджин.
— Да, — кивнул Сынмин. — Но будьте осторожнее с учебой. Вы стали говорить очень правильно. Слишком правильно. Каждая фраза взвешена, каждая интонация выверена. Это… неестественно. Люди шумят, мямлят, используют слова-паразиты, сбиваются. В их речи есть дыхание, сбой, жизнь. В вашей… — он сделал паузу, выбирая слова, — …есть совершенный алгоритм. Это может насторожить. Люди почувствуют, что вы не дышите, а… воспроизводите речевой паттерн.
Хёнджин замер. Он думал, что маскируется идеально. А оказалось, что его идеальность и была главным изъяном.
— Что же делать? — спросил он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала неподдельная, нерасчетливая тревога.
Сынмин улыбнулся своей тихой, понимающей улыбкой.
— Ошибайтесь. Иногда говорите глупости. Молчите, когда ждут ответа. Пожимайте плечами. Вздыхайте невпопад. Человечность, друг мой, заключается не в идеальности, а в её отсутствии. В хаосе внутри. Найдите свой хаос. И позвольте ему иногда вырываться наружу. Иначе… люди начнут подозревать, что вы не человек. А робот. Или что-то похуже.
После его ухода Хёнджин долго стоял у стеклянного парапета, ощущая леденящий ветер на своём идеальном лице. Робот. Симулякр. Кукла. Он боролся за то, чтобы стать реальным, а все дороги вели его лишь к более искусной симуляции. И только одно чувство, растущее в нём, как дикий, неподконтрольный сорняк сквозь трещины в асфальте, казалось настоящим. Это была его тайна, его слабость, его единственный, украденный у вселенной глоток чего-то подлинного. Чувство к тому, кто его создал. И это было страшнее любой угрозы Ли Джонхвана. Потому что это чувство могло разрушить всё, включая его самого.
«Мы влюбляемся не в людей, а в отражение собственного одиночества в их глазах. И когда отражение исчезает, мы понимаем, что любили лишь пустоту», — подумал он, глядя, как внизу зажигаются огни, и надеясь, что его пустота когда-нибудь наполнится чем-то, что будет стоить этой боли.