Мой Ангел

За неделю до столкновения.

Боль была его новым Богом. Она не уходила ни на секунду, лишь меняла свои формы. Иногда это была тупая, ноющая пульсация в спине, где когда-то крепились сухожилия крыльев. Иногда — острые, как лезвие бритвы, спазмы в грудной клетке, когда он пытался вдохнуть слишком глубоко. А иногда — мигрени. Чудовищные, раскалывающие череп изнутри, будто кто-то зажал его мозг в раскаленных тисках. В эти моменты ему казалось, что он слышит отголоски — крики душ, шепот молитв, фрагменты чужих мыслей. Но это было не ясно. Лишь мучительный, неразборчивый шум, как помехи на частоте спасения.

Феликс лежал на тонком матрасе на полу своей комнатушки в Хондэ. Комната была крошечной, с единственным окном, выходящим в узкий, темный переулок, где даже днем царствовал полумрак. Здесь пахло сыростью, старым деревом и жареными блинами с соседней уличной лавки. Человеческие запахи. Он пытался их анализировать, чтобы не сойти с ума от боли.

Он поднял руку перед лицом. Она все еще чужая. Слишком хрупкая, с проступающими синеватыми венами на запястье. Он сконцентрировался, пытаясь почувствовать хотя бы тень былой силы. Только одна способность отозвалась смутным эхом: он мог видеть тени. Не аурой, нет. Это было грубее, грязнее. Темные, клубящиеся сгустки, прилипшие к людям, как мазут. Чувство вины, злобы, глубокого, запрятанного стыда. Он видел их на прохожих, на соседях. Они отвратительно пульсировали, жили собственной жизнью.

Сегодня был день, когда он должен был начать. Устроиться на работу. Войти в его мир. В объявление на сайте требовался помощник звукорежиссера в маленькую, но амбициозную студию. Опыт не обязателен. Это был шанс.

Он поднялся, и тело отозвалось пронзительной болью в позвоночнике. Стиснув зубы, он подошел к крошечному зеркалу над раковиной. Лицо, которое смотрело на него, было приятным, мягким, с большими, чуть грустными глазами. Лицо Ли Феликса. В нем не было ничего от небесного хранителя. Только усталость и следы бессонных ночей. Он потрогал шею, где пульсировала напряженная жилка. Привычка.

Через час он уже стоял у дверей студии «Chan’s Lair». Вывеска была невзрачной, дверь — тяжелой, металлической. Он слышал сквозь нее смутные удары баса. Вдохнув полной грудью и чуть не закашлявшись от резкого движения, он нажал на звонок.

Дверь открыл мужчина лет двадцати семи. Высокий, с пронзительным, оценивающим взглядом. Он был в просторной черной толстовке, штанах с потрепанными коленями. Его волосы были выкрашены в пепельный цвет.

— Ты по объявлению? — голос был низким, хрипловатым от сигарет или недосыпа. Он не улыбался.
—Да. Меня зовут Ли Феликс.
—Заходи. Я Бан Чан. Владелец этого хаоса.

Студия оказалась лабиринтом из двух комнат, заваленных аппаратурой, проводами, пустыми кофейными стаканками. В воздухе висела сложная смесь запахов: пыль, озон от техники, дешевый ладан и… что-то еще. Что-то металлическое, едкое. Феликс едва уловил это, но его новая, ущербная интуиция вздрогнула. Здесь что-то было не так.

Чан провел его в основную комнату, где за пультом сидел молодой человек, яростно что-то редактируя на экране. Он даже не обернулся.
—Это Сынмин. Наш технический гений и вечный пессимист. Не жди от него теплого приема.
Сынмин лишь хмыкнул в ответ,не отрываясь от монитора.

Чан усадил Феликса на потертый диван и сел напротив, положив ногу на ногу.
—Опыта ноль, так?
—Да. Но я… быстро учусь. И у меня хороший слух. — Феликс сказал это искренне. Его слух, хоть и замутненный человеческими ограничениями, все еще был тоньше, чем у большинства.
—Хм. — Чан изучающе смотрел на него. Его взгляд задержался на лице Феликса, потом скользнул ниже, к его рукам, которые тот бессознательно теребил край футболки. — Почему тебе нужна эта работа? Денег мало, часов много, клиенты — сплошь невротики с манией величия.

Феликс почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Он не мог сказать правду.
—Мне нужно… быть ближе к людям. К звукам. К творчеству. Я чувствую, что мне это нужно.
Он сказал это с такой неподдельной,болезненной искренностью, что Чан на мгновение замер. Его проницательный взгляд стал еще острее. Он молчал несколько секунд, и в тишине было слышно лишь щелканье клавиш от Сынмина.
—Ладно, — наконец сказал Чан. — Бесплатный испытательный срок — неделя. Поможешь Сынмину с монтажом, будешь следить за простыми записями, варить кофе, который здесь называют бензином. Устроит?
—Да! Да, спасибо.
—Не благодари раньше времени. — Чан встал. — У нас завтра важная запись. Приходи к десяти. Клиент… особенный. Любит, чтобы все было идеально. И тихо.

Феликс кивнул, чувствуя, как в груди зашевелилось странное беспокойство. Он поднял взгляд на Чана и на мгновение, совсем на долю секунды, ему показалось, что в глазах владельца студии мелькнуло нечто похожее на… знание. Будто он видел не его лицо, а что-то за ним. Обгоревшие пеньки на спине, которые Феликс так тщательно скрывал под одеждой.

Но миг прошел. Чан уже повернулся к Сынмину, что-то бросив ему насчет бита. Феликс вышел на улицу, где его обдало теплым, наполненным выхлопами воздухом. Он прислонился к прохладной стене, пытаясь унять дрожь в коленях.

Он был внутри. Первый шаг сделан.

---

В тот же день, вечер. Каннам.

Хан Джисон стоял перед панорамным окном своего лофта, глядя на реку огней под ним. В руке он держал хрустальный бокал с коньяком, но не пил. Он наблюдал за своим отражением в темном стекле. Идеально подобранный черный шелковый халат, идеально уложенные волосы, идеально бесстрастное выражение лица. Маска была безупречна.

За его спиной, на диване из белой кожи, сидел Сео Чанбин. Юрист перебирал стопку документов, время от времени испуская раздраженные вздохи.
—Джисон, это уже третий договор за месяц с одинаковой схемой. Если клерк в банке окажется не таким сонным, он заподозрит.
—Значит, найди другого клерка. Или сделай так, чтобы он не заподозрил. — Голос Джисона был спокоен, ровен. Он даже не обернулся. — Я плачу тебе не за предупреждения, Чанбин. Я плачу за решения.
—Я в долгах, а не в рабстве, — проворчал Чанбин, но продолжал листать бумаги. — Ладно. С этим Паком все чисто. Он уже подписал всё, что нужно. Деньги уйдут через Кайманы к утру.

Джисон кивнул, удовлетворенно. Контроль. Всегда контроль. Он отпил наконец глоток коньяка, чувствуя, как обжигающая жидкость разливается теплом внутри. Но это тепло не добиралось до холодного ядра в его груди. Ничто не добиралось.

— Мне нужна новая студия, — внезапно сказал он, поворачиваясь к Чанбину. — Не та показушная контора в центре. Тихая. Неприметная. Для… особых сеансов. Где никто не будет задавать вопросов о звукоизоляции.

Чанбин поднял бровь.
—Записывать будешь? Опасно.
—Не для чужих ушей. Для моих. — Джисон поставил бокал. — Найди. В Хондэ, может быть. Там творческий беспорядок, все всех покрывают.
—Есть варианты. Знаю одну подпольную студию. Владелец — какой-то музыкант Бан Чан. Делает вид, что бунтарь, но берет деньги за любую работу. Звукоизоляция там, говорят, идеальная. И вопросы не задает.
—Договорись о встрече. На следующей неделе. — Джисон подошел к массивному письменному столу из черного дерева, взял дорогую перьевую ручку и закусил ее холодный лаковый колпачок. Знакомая, успокаивающая твердость. — Я хочу провести там сеанс. Испытать акустику.

Чанбин что-то записал в своем планшете и встал.
—Сделаю. Но, Джисон… — Он заколебался. — Будь осторожнее. В последнее время ты… живешь на грани.

Джисон усмехнулся. Это был сухой, беззвучный звук.
—Грань — единственное место, где есть жизнь, Чанбин. Всё остальное — сон.

После ухода юриста тишина вернулась. Но она была другой. Она гудела. Джисон подошел к диктофону, но не включил его. Вместо этого он подошел к окну, прижал ладони к холодному стеклу и закрыл глаза. Он попытался вызвать в памяти чувство — любое. Радость от успешной сделки. Удовольствие от власти. Даже страх. Но там была лишь пустота, на дне которой копошилось что-то темное и безликое, похожее на стаю голодных крыс.

Он открыл глаза. Его собственное отражение смотрело на него с холодным безразличием.
«Кто ты?»— прошептали губы в стекле.
Ответа не было.

---

День записи.

Студия «Chan’s Lair» была вылизана до блеска. Чан сам протер все поверхности, выгнал Сынмина курить на улицу и проверил оборудование трижды. В воздухе витал не просто запах ладана — был распылен какой-то дорогой диффузор с ароматом сандала и можжевельника. Маскировка.

— Запомни, — Чан говорил Феликсу, который робко стоял у пульта. — Клиент сегодня — Хан Джисон. Актер, коуч. Очень… требовательный. Твоя задача — включить запись, когда он даст знак, и не дышать. Не смотреть ему в глаза слишком долго. Не задавать вопросов. Просто будь тенью. Понял?

Феликс кивнул, ощущая странную сдавленность в груди. Имя ничего ему не говорило. Но тревога, которая жила в нем с момента падения, зашевелилась сильнее.

Ровно в назначенное время дверь открылась.

Первым вошел Сео Чанбин в безупречном костюме, с холодными, оценивающими глазами. Он кивнул Чану.
—Все готово?
—Абсолютно.
—Прекрасно.

И затем вошел он.

Хан Джисон был облачен в простые, но безумно дорогие вещи: мягкие шерстяные брюки, свободную рубашку из тончайшей ткани, расстегнутую на две пуговицы. На ногах — кожаные мокасины без носков. Вид небрежной, стоившей целое состояние расслабленности. Его лицо было поразительно красивым — четкие скулы, прямой нос, губы с легким, насмешливым изгибом. Но глаза… Они поглощали свет. Они были темными, почти черными, и в них не было ни капли тепла.

Он окинул студию одним беглым взглядом, и Феликсу показалось, что этот взгляд взвесил, оценил и присвоил себе каждый квадратный сантиметр пространства, включая их самих.

— Бан Чан, — Джисон протянул руку. Его голос. О, этот голос. Он был бархатным, глубоким, с легкой хрипотцой, которая звучала как намеренная небрежность. В нем была такая сила, такая уверенность, что Феликс инстинктивно выпрямил спину. — Благодарю, что нашли время.
—Все для вас, мистер Хан, — ответил Чан, и в его обычно твердом голосе прозвучала почти незаметная подобострастная нота. Гипноз начался уже сейчас, без всяких усилий. — Это мой помощник, Феликс. Он будет за пультом.

Джисон медленно перевел взгляд на Феликса. И остановился.

Феликс почувствовал, как по его коже пробежали мурашки. Этот взгляд был физическим прикосновением. Холодным, изучающим. Он пытался опустить глаза, как советовал Чан, но не смог. Что-то держало его. И в этот миг он увидел.

Не просто человека. Он увидел тени. Но не те, мелкие, бытовые сгустки. Он увидел бурлящую, черную, почти осязаемую тьму, которая клубилась вокруг Джисона, как живописный плащ. Она была густой, тягучей, состоящей из тысячи оттенков лжи, манипуляций, холодного расчета и… какой-то глубокой, детской боли, давно похороненной под слоями льда. Это было самое отвратительное, самое пугающее, что он видел с момента падения.

И в самом центре этой тьмы, в груди Джисона, горела маленькая, едва живая искорка. Искаженная, сплющенная, почти задавленная, но… искренняя. Искра чего-то настоящего.

Джисон, казалось, тоже что-то почувствовал. Его безупречное выражение на миг дрогнуло. Легкая тень недоумения скользнула в его взгляде. Он привык, что на него смотрят с восхищением, страхом, желанием. Но не так. Не с этой пронзительной, обнажающей жалостью.

— Феликс, — произнес Джисон его имя, растягивая слоги, будто пробуя на вкус. — Необычное имя. Вы давно в звуке?
Голос его усилился,стал еще более обволакивающим, глубоким. В нем появились дополнительные обертоны, призванные расположить, успокоить, подчинить.

Феликс вздрогнул. Он физически почувствовал, как волна этой речевой магии накатывает на него, пытается проникнуть в сознание, размягчить волю. Это было похоже на давление на барабанные перепонки. Но внутри его головы, в том самом пространстве, где раньше звучала музыка сфер, оставался крошечный островок тишины. Тишины, которую он сам выбрал. И волна разбилась об него.

— Не… не очень давно, — выдавил Феликс, и его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко на фоне медового бархата Джисона.

Мгновенная реакция. Глаза Джисона сузились на долю миллиметра. Его бровь почти неощутимо поползла вверх. Это было несмываемое, непреднамеренное проявление удивления. Почти шока. Его голос, его взгляд, его присутствие — они никогда не давали сбоев. Никто не оставался невосприимчивым. Никто.

Но этот парень… этот бледный, трясущийся помощник с глазами цвета лесного ручья… он словно не заметил воздействия. Или заметил, но отгородился.

Опасность. Или интерес.

Джисон медленно улыбнулся. На этот раз в улыбке появилась тень настоящего, живого любопытства. Острые, хищные.
—Прекрасно, — сказал он мягко. — Значит, будем учиться вместе. Начнем, Бан Чан? Мне нужна полная тишина.

Сеанс длился час. Джисон сидел в центре комнаты в кресле, закрыв глаза, и говорил. Он говорил текст, который должен был стать новой медитацией для «личностного роста» — о силе воли, о контроле над эмоциями, о построении реальности под себя. Его голос лился, как густой наркотический сироп, заполняя каждую щель в пространстве. Чан стоял у стены, его лицо было расслабленным, почти сонным. Даже Сынмин, вернувшийся с перекура, замер за своим монитором, уставившись в одну точку.

Только Феликс, дрожащими руками регулировавший уровни, оставался на грани. Он слышал не только слова. Он слышал ложь. Каждое предложение, каждый обертон был пропитан ею. Это была не ложь о фактах, а ложь о сути. Ложь о том, что контроль — это счастье. Что изоляция — это сила. Эта ложь резала его изнутри, как битое стекло. И сквозь нее, как сквозь статику, прорывались обрывки мыслей Джисона, которые тот, очевидно, считал надежно спрятанными: «...тишина опять… позже включу запись… этот парень… почему он смотрит… перестать…».

Когда последнее слово отзвучало, в студии повисла гнетущая тишина. Джисон открыл глаза. Они были чисты, холодны и абсолютно пусты. Он взглянул прямо на Феликса.
—Все записано?
—Д-да, — прошептал Феликс.
—Дайте мне послушать последние пять минут.

Феликс, руки все еще дрожа, отыскал запись и запустил ее. Из мониторов полился тот же бархатный голос, но теперь, лишенный магического присутствия, он звучал как красивый, но бездушный инструмент.

Джисон слушал, не мигая. Потом кивнул.
—Достаточно. Сделайте чистку, уберите шумы. Готовый материал пришлете Чанбину. — Он встал, потянулся с грацией большой кошки. Его взгляд снова зацепился за Феликса. — Вы хорошо справились. Для новичка.

Он подошел ближе. Феликс почувствовал, как сковывает дыхание. Запах дорогого парфюма, свежего белья и чего-то горького, как полынь.
—Спасибо, — еле выдохнул Феликс.
—Вам нездоровится? — спросил Джисон, наклонившись чуть ближе. Его глаза теперь были на одном уровне с глазами Феликса. Бездонные колодцы, зовущие упасть. — Вы выглядите бледным.
—Я… я в порядке.

Джисон медленно, слишком медленно, протянул руку, как будто чтобы поправить несуществующую прядь волос на виске Феликса. Его пальцы едва не коснулись кожи. Феликс отпрянул, как от удара током.

В воздухе что-то треснуло.

На лице Джисона не дрогнул ни один мускул, но в его глазах вспыхнула ледяная молния. Раздражение. Ярость. Интерес. Все вместе.
—Простите, — сказал он, и его голос стал мягким, как яд. — Кажется, я вторгаюсь в личное пространство.
Он отвел руку,но его взгляд пригвоздил Феликса к месту.
—До свидания, Феликс. Думаю, мы еще увидимся.

Он развернулся и вышел из студии, за ним, как тень, последовал Чанбин.

Дверь закрылась.

Феликс рухнул на стул, его тело била крупная дрожь. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он поднес ладони к лицу — они были мокрыми от холодного пота.
—Ты… что с тобой? — услышал он голос Чана. Тот стоял рядом, его лицо было серьезным, а в глазах не было и следа того подчиненного состояния, в котором он был минуту назад.
—Он… его голос… — попытался объяснить Феликс.
—Я знаю, — тихо прервал его Чан. — Знаю. Поэтому и предупредил тебя не смотреть. — Он помолчал. — Но ты ведь видел больше, чем нужно, да?

Феликс поднял на него глаза. Вопрос висел в воздухе.

Чан не стал ждать ответа. Он вздохнул, достал пачку сигарет, потом, взглянув на Феликса, сунул ее обратно в карман.
—Иди домой. Отдохни. Завтра… завтра поговорим.

Феликс не помнил, как добрался до своей каморки. Он запер дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. Обхватил голову руками. В ушах все еще звенел тот голос. Перед глазами стояли эти черные, всепоглощающие тени и одинокая, задавленная искорка внутри.

«Его. Я должен изменить ЕГО».

Впервые эта мысль не звучала как приговор. Она звучала как что-то иное. Как начало падения в бездну, из которой, возможно, не было возврата.

А в своем лофте Хан Джисон стоял у окна, кусая мундштук небрежно вынутой сигареты. Он не зажигал ее. Он смотрел в ночь, но видел не огни города.
Он видел пару широких,испуганных глаз, которые смотрели на него не с поклонением или страхом, а с какой-то невыносимой, всепонимающей ясностью. И с жалостью.

Его челюсть сжалась. Хрустнуло сухожилие на шее.
Он отбросил сигарету.
Он достал телефон,нашел только что сохраненный номер «Студия Бан Чана» и отправил короткое сообщение Чанбину:
«Договорись о следующей записи.Через три дня. И чтобы тот помощник, Феликс, был за пультом. Скажи, я настаиваю».

Он не знал, кто этот парень. Не знал, почему его методы на него не действуют. Но он знал одно: то, что нельзя контролировать, либо уничтожают, либо присваивают.
АЛи Феликс пах слишком интересно, чтобы просто уничтожить.